Содержание

    Мария Лабыч пишет давно, но до романа «Сука» ее нигде не публиковали. А теперь чудесным образом заметили и заговорили о ней. Как удается ей описывать события и их участников с такой достоверностью? Что для нее война? Как Мария относится к феминизму и феминисткам? Пишет ли стихи, что читает, как представляет своих героев? Об этом и многом другом мы побеседовали с Марией Лабыч.


    Фото: предоставлено автором

    BOOK24: Потрясающе емкое, и с художественной точки зрения, и с психологической, наблюдение: щенок (когда читатель только в начале книги, он убежден, что речь именно о щенке), выросший без людей и в окружении рвущихся снарядов, не понимает, для чего нужны игрушки. Это к тому же почти кинематографический жест – как у Кустурицы, помните, когда бомбят зоопарк, мы смотрим на этих испуганных животных и думаем: боже, а как же люди?! Процитирую: «Мать я помню лучше всех. Порой из дома она таскала странные вещи, в которых не было смысла. Несъедобные цветные шары из резины, гремучий пластмассовый колокольчик. Очень злилась, когда я не брала. А когда я, чтоб ей угодить, съела шарик из колокольчика, чуть не оторвала мне ухо. Меня рвало. До сих пор я видеть не могу детские игрушки. Они напоминают мне об опасности и смерти». Мария, насколько травмируется психика человека и особенно еще не взрослого, ребенка, после опыта войны?

    Мария Лабыч: Возможно, вы найдете это неуместным. И все же небольшая реплика «не по теме». Я признательна за прочтение и интерес. Хочу признаться сразу: интерес ко мне лично (не к книге) меня отчасти изумляет. Здесь и сейчас я не буду играть словами и отвечу, что думаю, даже если это окажется незанимательным или неумным. Спасибо за такую возможность.

    И, возвращаясь к вашему вопросу о сути психотравмы на войне. Полагаю, ответ «не знаю» не совсем уместен здесь. Так много общих слов, глубоких и ответственных, сказано другими в рамках этой темы. Бесспорно разрушительно, возможно, необратимо воздействует на психику война. Взрослый ли, ребенок страдает более... Сила духа ребенка порой неисчерпаема, питаемая его чистотой и незнанием. Но впоследствии из этой силы изобильно исходят демоны, мнимые и не только.

    В24: Читателю не сразу понятно, что главный герой книги – в определенном смысле, гибридное существо, маугли – девочка, воспитанная собакой и не желающая быть человеком. Это очень сильная находка, позволяющая осуществить то самое «отстранение», необходимое для непредвзятого и ясного восприятия событий? Как вам пришло в голову выбрать такого героя?

    М.Л.: Замечу здесь, вы абсолютно точно считали мою задачу. Восприятие героини отчуждено неидентичностью. Всё: ее поступки и решения, вообще зону ее ответственности предложено оценивать не ей, а тем, кто вокруг. Нам.

    То, как именно возникает в мыслях образ героя, я не могу описать. В самом начале он строится независимо от моего сознания. По крайней мере, я ничего не предпринимаю ради этого и не выдумываю. Он возникает, после исчезает. Или остается.

    В24: Давно известен синдром, суть которого в том, что человек, побывавший на войне, потом снова стремится в атмосферу военных действий. Только там жизнь и кажется ему наполненной, настоящей, упоительной. Мария, чем, на ваш взгляд, плоха и чем хороша война?

    М.Л.: ВОЙНА ХОРОША НИЧЕМ.

    Без полутонов, каких-то исключений и прочего подобного. Нам дан разум, в человеческих силах решать конфликт путем переговоров. Есть войны, которые не оставляют выбора, – те неизбежны: ВОВ. Но это тоже бедствие и зло.

    А посттравматическое стрессовое расстройство – задача для квалифицированного специалиста.

    Спасибо за этот вопрос.

    В24: Понятно, что первая литературная ассоциация, которая возникает, когда читаешь «Суку», - это «Собачье сердце» М.А. Булгакова. А что еще?

    М.Л.: Если вы об авторитетах, Булгаков – безусловно. И Станислав Лем, и Туве Янссон, и Харуки Мураками, и, расширяя круг литературы, Тарковский, и упомянутый Кустурица, и так долго-долго дальше. Если об иного рода аналогии – мне сложно судить. Всуе я запойный читатель, но, когда пишу, не могу проглотить ни буквы. Здесь более слов меня вдохновляет музыка, графика, снег, etc.

    В24: Записывать все, что с ней происходит, для героини сначала было заданием врачей, а потом оказалось жизненной необходимость («я пишу, и не способна это прекратить. Без бумаги я, верно, перестану дышать, захлебнувшись словами»). Потребность писать – это же чисто человеческое свойство, да? Очень удачное название «Сука», обыгрывающее два значения, одно из которых связано с собакой, а другое - с человеком. Кто все-таки, по вашему мнению, Дана – человек или собака?

    М.Л.: Даны нет. Она – единственное, чего нет на самом деле. Есть мы. Война сейчас, и тот, кто о ней читает. Я не заигрываю с читающим, как может показаться. Я тяну вас в фактические события за ее, героини, руку. Дана Бойко – это всего лишь ваши глаза. Та роль, которую порой ей приписывают читатели, меня благоговейно потрясает. В этих случаях Дана живет отдельно от текста, от фактических событий и, уж точно, отдельно от замысла.

    В24: Как вы относитесь к службе в армии? Должна ли армия стать профессиональной? Могут ли призывники срочной службы принимать участие в военных действиях?

    М.Л.: Нормально отношусь к службе в армии. Не буду говорить о профессиональной армии, я не в теме и не хотела бы сотрясать воздух. Что до привлечения срочников к участию во внутреннем военном конфликте – это преступление против собственного народа. Страшно, что эхо от него преодолеет годы, если не века, и вновь не раз коснется многих. Однажды мне пришло в голову, что по законам ряда стран двадцатилетние (призывной возраст Украины) не имеют права читать мою книгу, – они формально несовершеннолетние. В тексте содержится нецензурная брань, это вредно. При этом в другом государстве они на полных законных основаниях могут гибнуть под обстрелом соотечественников.

    В24: Дана не признает себя человеком, но еще больше – женщиной. То есть женщина в ее понимании еще хуже? Вашим номинатором на премию «Национальный Бестселлер» была Мария Арбатова, можно ли предположить, что вам близки идеи феминизма?

    М.Л.: Позвольте немного нарушить порядок и начать с конца. Первое: вы упомянули Марию Арбатову. Моя глубокая благодарность этому человеку. Невероятно теплое, немного детское впечатление от нашего общения не покидает меня до сих пор.

    Второе. Интересный для меня вопрос о женщине в тексте. Подход, кто лучше, мне отчасти странен. Но я не впервые сталкиваюсь с таким прочтением. В этой ситуации абстрактному автору проще было бы не конкретизировать. И все же. Дана отличается тем, что не пытается быть «не собой». Достигать, стараться прыгнуть выше своих возможностей. Но при этом она точно определяет места в иерархии собака-человек. В момент гибели своего товарища она во внутреннем монологе говорит, что должна была быть на его месте, потому что так более справедливо. Она не женщина не потому, что это хуже. А только потому, что она собака.

    И, наконец, о феминизме. Общую идею о равноценности полов я нахожу такой же естественной, как всеобщее избирательное право или отсутствие рабовладения. Но в целом, подозреваю, это недостаточно.

    В24: Когда, спасая Дану, погибает Ушаков, она думает: «Ни за кем, кроме меня, не полез бы Ушаков. Ведь он предупредил меня не раз. Любой из пацанов на моем месте поплатился бы за собственную глупость. Печально. Что ж. Меня же требовалось спасти. Плевать, что я выносливей любого и сильнее многих. Мой хромосомный перевес требует самоотречения напарника. При таком неравенстве ущербны оба. Потому что низводят друг друга до уровня слабейшего». Отношение к женщине, как к существу более слабому и нуждающемуся в защите, – ошибочно и вредоносно?

    М.Л.: Если позволите, я начала бы с того, что отделила мнение Даны от своего или чьего-бы то ни было. Она чаще думает «головой собаки». Мне же кажется, не стоит рвать женщину на части в попытке определить, какой из кусков подобает ей более. Я нуждаюсь в защите прямо сейчас. И теперь же готова защищать себя и вас, если потребуется. Какое из этих «я» ошиблось?

    В24: «Сытость вязала мягкими путами, голова тяжелела. Ничего вкуснее той тушенки я никогда не ела. Это странным образом было связано не с голодом, не с качеством продукта, но с участью ее прошлого владельца. Он чудом остался жив, тем самым как бы утверждая мое право на это мясо». Сначала те, кто окружают Дану в роте, по большей части предстают непривлекательными – грубыми, недалекими (кроме разве что погибшего Котова), но по мере продвижения сюжета выясняется, что у каждого есть некие внутренние правила (Шапинский против того, чтобы красть у населения тушенку, Котов дает приказ не стрелять в штатского, хотя тот попадает ему в глаз из одноствольного ружья, Гайдук спасает Дану, когда она повреждает ногу под обстрелом и не может идти). Нравственный закон внутри нас – существует?

    М.Л.: Однозначно да. Нравственный закон глубже и сильнее, чем многим кажется. И все же не он руководит поступком. Здесь становится очевидной роль окружения, или общества как такового. Мы знаем, как дОлжно. Но подчиняемся приказу, или чьему-то мнению, или ожиданиям толпы. И делаем шаг, обратный нравственному закону. А после платим меленько и поздно здоровьем, внутренним разладом, бессонницей.

    В24: Зеркальная ситуация, когда в кукурузном поле встречаются шестеро из роты Даны и шестеро неопознанных бойцов и решают в итоге разойтись, не совершив ни одного выстрела, – это хороший исход? В чем его символичность?

    М.Л.: Точка сборки в пространстве повествования. Шучу. Лет в восемь мне часто снился сон, как в кромешной тьме я отчаянно дерусь с противником, равным мне по силе. Я делаю все, что могу, а этот гад и сам неглуп и довольно изворотлив. Вцепляясь друг в друга, мы замираем, и внезапно я ясно ощущаю: он не сильней меня. Ни я, ни он не можем сбросить захват. Тогда я обманным жестом выбираюсь, наседаю сверху и локтем прижимаю ему горло. Он уже почти не хрипит, когда глаза в глаза я вижу вдруг, что это – я сама.

    В24: От внезапного обстрела взвод спасает ржавый БМП, из которого потом показывается человек в рясе (у него несколько имен: «Преподобный», «Леший», «Мокий»). Он ездит на бэхе без бензина. Это чудо. Вы были когда-нибудь свидетельницей чуда?

    М.Л.: Да. Но не могу рассказать.

    В24: Эпизод со спасением остатков роты Преподобным в определенной степени символичен – он закрывает их собой, спасает от смерти, а не благословляет на смерть. Какой вам видится роль церкви в военных конфликтах?

    М.Л.: Простите вольность изменить вопрос. Я вижу ясно роль Бога в войнах, есть он или нет. На ваш я не смогу ответить в силу собственных противоречий.

    В24: Вы практически не описываете внешность Даны в книге, но читатель может догадаться, что она достаточно привлекательна по косвенным уликам. Например, она упоминает о том, что нравилась одному из первых погибших солдат, ее целует Котов, девушки в палате, влюбленные в главврача, охотно верят тому, что она с ним переспала. Но как вы ее себе представляли, когда писали? Какая она?

    М.Л.: Наверное, это странно. Но никак определенно она не представляется мне. Я хорошо, почти физически, ощущаю ее тело: холод, боль. Но отчетливо его не вижу. У нее мои глаза, отнюдь не ради красоты, а для правды. Я пишу то, что реально вижу мысленным взором этими глазами. Я знаю, такая неопределенность – недостаток. И даже как-то раз пыталась его преодолеть. Но... боюсь, подобным «свойством» грешат все мои работы.

    В24: Местами ваша проза очень напоминает стихи: «Вдали, едва видны, машины ровно шли, их пеленала пыль. Чернело небо, под ним ночная черная зеленка необратимо оживала, корчась, выползая из ледяного своего небытия, прямо сейчас. Еще слышны моторы, но гулом вовсе срезало живые голоса. Вон поворот с грунтовки. Холм особенно крутой, за ним минутная слепая зона. Стихло вовсе. Как будто ничего не происходит… Но вот опять на миг восстали парами дрожащие огни. Первый ЗИЛ… второй… И точка невозврата, кажется, еще не скоро. Но ровно-ровно тикают часы. И горизонт событий ближе, чем последняя надежда». Это готовый прекрасный верлибр. Но вообще у вас в тексте много разного рода повторов, аллитераций, ассонансов. Насколько это осознанно? Пишете ли вы стихи?

    М.Л.: Должна поблагодарить вас за такую оценку. Только я ничего в этом не смыслю, поэтому неточно поняла. После определю для себя понятия, которые вы употребили. К вопросу: нет, я не пишу стихов и преклоняюсь перед отважными, посвящающими им себя. Этот мир заколдован и для меня наглухо закрыт. Зато я пишу сказки. Это в моем восприятии родственный поэзии жанр, и отношусь я к нему весьма серьезно. Добавлю только, что один из моих критиков-оппонентов однажды уже предполагал мое увлечение стихами. Графоманскими. Я искренне горжусь такой оценкой своей прозы и даже публиковала эту рецензию у себя в ФБ! А если серьезно, на этот раз удивлена ничуть не меньше прежнего. Ясно чувствую, что это круто, но не отчетливо понимаю, чем.

    В24: В конце интервью мы обычно просим наших собеседников назвать 5 любимых детских книг и 10 любимых взрослых.

    М.Л.:

    Детские: «Джейн Эйр», Муми-тролли, Асеев «Двадцать шесть», Эдгар Аллан По «Маска красной смерти», «Последний из могикан» Фенимора Купера и далее - множество.

    Взрослые: Гоголь - на выбор, Булгаков «Белая гвардия», Юкио Мисима «Золотой храм», Альбер Камю «Чума», Сунь-цзы «Искусство ведения войны», Энни Пру «Корабельные новости», Станислав Лем «Солярис», Маркес «Полковнику никто не пишет», Хербьерг Вассму «Книга Дины», Лев Гумилев.

    В24: Спасибо!

    М.Л.: Спасибо за ваше время и нетривиальность ваших вопросов. Повторюсь, для меня все это по-прежнему необычно и удивительно. Поэтому, простите мою «недоуклюжесть», добавлю: мне было комфортно и легко общаться с вами.

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым
    Загрузка...