Содержание

    Как вы воспримете предложение хирурга помолиться перед операцией? Воспрянете духом или убежите из больницы, теряя тапки и последнюю надежду на выздоровление? Согласитесь, сходу ответить на этот вопрос сможет не каждый. Ведь даже для США, где, в отличие от нашей страны, вопросы религии не были табуированной темой на протяжение многих лет, идея совместной молитвы врача и пациента – слишком смелая и новаторская. За такое предложение и судебный иск получить недолго. А как отнесутся к молитвам медсестры и вспомогательный персонал, руководство больницы? Да даже уборщики? Ведь хирург в операционной – почти божество. Не будет ли расценено его обращение к Богу, как признак слабости и сомнения в собственных силах? Нейрохирург Дэвид Леви за годы практики встречал самых разных людей, к которым требовался свой подход. Однажды доктор Леви предложил больному вместе помолиться, и результат его удивил. О буднях нейрохирурга, о тайнах человеческого мозга, о пациентах и их проблемах и о том, может ли врач молиться вместе с пациентом, Дэвид Леви рассказал в своей книге «Молитва нейрохирурга».

    Предлагаем вашему вниманию отрывок из его книги.

    ВСТАНЬ И ИДИ

    ITD000000000922898_cover1-min.jpg

    Я молюсь не потому, будто мне не хватает уверенности. Я просто понимаю, на что способен я, - и что волен совершить Бог

    Сэм, худощавый брюнет, в свои сорок пять был скептиком и реалистом. В США он эмигрировал, и жил, по нашим меркам, небогато, но в те годы решил круто изменить свой жизненный путь и вернулся в медицинскую школу — учиться на санитара. Ему оставалось пройти еще несколько курсов. На приеме он сказал, что ему все труднее ходить и двигать руками. На сканировании открылась страшная истина: интрамедуллярная артериовенозная мальформация. Двоюродная сестренка фистулы — только здесь артерии и вены намертво сплетаются в позвоночнике и спинном мозге. Как только я это увидел, меня словно пнули под дых. Наш кораблик плыл прямо в сердце шторма. Тело Сэма словно призывало только к одному — отказаться от лечения.

    Позвоночник — это часть центральной нервной системы, так что нейрохирурги часто работают и с ним. Артериовенозные мальформации — это самые рискованные проблемы, с которыми мы сталкиваемся. Что еще хуже, у Сэма она возникла в верхней части спинного мозга, а это означало одно: если операция пройдет плохо, он рискует онеметь ниже шеи. И еще хуже — намного хуже, — было то, что мальформация, скорее всего, росла все сорок с лишним лет и все время давила на вену, отчего прямо посреди позвонка распухла громадная аневризма. В шейном отделе я таких крупных почти не встречал — ее диаметр составлял два сантиметра. Она расширила костное отверстие в спинномозговом канале и изменила его форму, прижав спинной мозг к кости — и медленно его разрывая.

    Спинной мозг похож на канат плотно переплетенных нервов. Толщиной где-то с палец, от тянется от шеи вдоль спины и соединяет головной мозг с телом. У Сэма это был не канат, а шнурок, обернутый вокруг аневризмы, точно ночная сорочка. Все сигналы от мозга к телу шли через эту драную тесьму. Любое неверное движение, любой отек могли нанести нервам непоправимый урон и разорвать спинной мозг, оставив Сэма на всю жизнь паралитиком.

    Столь опасные случаи появлялись у меня раз за пару лет. Вскоре я понял, что этот будет одним из самых опасных. О постепенном решении проблем здесь думать не приходилось: я не мог разобраться с мальформацией, не закрыв аневризму — и не мог закрыть аневризму, не разобравшись с мальформацией. Все или ничего. Предстояло исправить обе проблемы одновременно — или даже не начинать.

    Я все это объяснил. Сэм вроде как понял, что с позвоночником играть опасно — но, видимо, упрямо считал, будто его можно вылечить без особых проблем. Начался какой-то «тяни-толкай»: я говорил ему, что стоит на кону, а смотрел на меня так, будто я то ли приукрашивал, то ли утаивал правду. Он словно никак не мог признать — впрочем, как и многие другие, — что медицина не всесильна и что мы, как говорится, «приплыли». Впереди маячила «терра инкогнита». Но я уверил его, что мы сделаем все возможное.

    Изучив варианты, Сэм загрустил. Он решил отложить лечение на три месяца и продолжить занятия в школе. С каждым днем он все больше слабел. О карьере можно было забыть — он еле двигался и терял ловкость рук. Все признаки указывали: несколько лет — и его ждет коляска. Наконец он позвонил мне и сказал, что решился на операцию. Иных возможностей не предвиделось, и он согласился рискнуть.

    К операциям я всегда подхожу очень тщательно. А к этой — готовился как никогда. Я по многу раз проверил каждый снимок, не переставая спрашивать себя: что можно сделать? Что нужно сделать? Как много я могу сделать? А без этого не обойтись? А если проще? А если отложить это на потом? И как это отразится на всей жизни больного? Стоит ли игра свеч?

    Все ответы вели к одному: промедление смерти подобно. А так мы могли сохранить возможность движений. Организм мог залечить повреждения, которые эта скрытая мальформация причиняла позвоночнику на протяжении десятилетий. Может, Сэм даже вернулся бы к нормальной жизни.

    Исчерпав варианты, я позвонил коллеге, чтобы узнать, не было ли у него других идей. Не было. Я часами напролет думал о том, как провести лечение. Требовалось перекрыть и аневризму, и мальформацию — иными словами, заблокировать специальным клеем сплетенные сосуды и закупорить внутреннюю аневризму. Так обычно и лечат мальформации. Но я понятия не имел, как отреагирует столь громадная аневризма, расположенная в такой чувствительной области. Если бы удалось остановить приток крови, который с каждым ударом сердца расширял аневризму, давление на спинной мозг могло снизиться. Но был риск и того, что аневризма, напротив, расширится, усилит давление, и — паралич. В молитве я просил Бога дать мне ясный разум и особых указаний на этот случай, в котором было так много переменных. Наконец я убедился, что подготовка проведена на все сто — и с медицинской стороны, и с духовной.

    Мы с Сэмом вместе молились на приеме, за день до операции. На следующее утро я вошел в операционную, накинул свинцовый фартук и встал рядом с Сэмом, погруженным в наркоз. Техники готовили инструменты и область прокола, куда нам предстояло ввести полые оболочки и катетеры.

    Когда я молюсь о людях, я словно становлюсь к ним ближе, и это хорошо. Я волновался за Сэма. Нас связало нечто большее, чем обязательства врача перед больным. Но специалист в моей душе никуда не исчез, и сейчас, в операционной, я не мог не ощутить азарта от «большого дела», рискованного и сложного. Именно в такие моменты мы можем узнать, чего стоим на самом деле. Это вызов.

    %D1%85%D0%B8%D1%80%D1%83%D1%80%D0%B3-min.jpg

    Операционную пронизывали предвкушение и надежда. Сердце билось ровно и мощно. Я ясно понимал: под этой синей тканью — Сэм, и его будущее в моих руках. Эту операцию устроили ради него, а не ради меня, и мной овладело чувство, что я просто должен провести ее на высоте, ибо отвечаю за ее исход.

    Направляющий катетер прошел быстро — вверх по дуге аорты и через позвоночную артерию. Сосуды были на удивление ровными и гибкими — Сэм был еще довольно молодым и очень худощавым. Миниатюрный катетер столь же быстро прошел в питающую артерию и через полчаса уже находился в нужном месте. Я был готов сделать инъекцию.

    Заклеивать мальформацию безумно сложно. Медицинский клей, который используют нейрохирурги — цианоакрилат — похож на суперклей. Он даже пахнет так же. А вот стоит в тысячу раз больше. Входя в контакт с кровью, он затвердевает, его молекулы слипаются, намертво прикрепляются к стенке сосуда и образуют блокировку. Хирург смешивает клей прямо в операционной. Только ему решать, насколько густым должен быть клей и как быстро его вводить. Это критически важные решения. Густота определяет, как быстро клей затвердеет. Слишком жидкая смесь твердеет медленно: клей рискует протечь в вены, загустеть, и мальформация разорвется. А если вены крупные, клей может унести куда угодно, например — в легкие, что очень нежелательно. Очень густой клей затвердеет слишком быстро, блокирует приток крови к артерии — не затронув мальформацию, которую будут и дальше снабжать малые ответвления, — и вы утратите доступ, после чего устранить проблему будет не в пример сложнее.

    Перед смешиванием клея я вколол Сэму контраст. Цифровая субтракционная ангиография — четыре кадра в секунду — показала мне скорость тока крови сквозь мальформацию: от кончика катетера в питающей артерии — до дренирующей вены. Так я понял, как долго там пробудет клей — и сколь густым он должен быть.

    Теперь я знал, какую смесь готовить. Я отошел к столу и смешал клей с металлическим порошком и контрастом — так я мог потом увидеть его на рентгеновском снимке. Разбавлять его я не стал: кровь Сэма текла довольно быстро, а клей должен был застыть почти сразу. Я помешал смесь в небольшом стакане, втянул ее в шприц, вернулся к операционному столу и передал шприц Лидии. Она чуть покачивала его, чтобы металлический порошок не осел на дно, а я тем временем еще раз ввел контраст, сделал последний прогон, просмотрел снимки — и протянул руку за шприцем.

    Господи, как же сложно вводить этот клей! Хорошо хоть техники напоминают, чтобы я не забывал дышать: в эти мгновения я смотрю только на монитор, вижу только серые оттенки и думаю лишь об одном — куда идет клей. Все занимает несколько секунд, только решения приходится принимать за долю секунды.

    nejrohirurgi-iz-novosibirska-spasli-mladenca-ot-kotorogo-otkazalis-drugie-doktora-3-min.jpg

    Изогнув запястье, я прикрепил шприц к прозрачному поршню миниатюрного катетера — по сути, гибкой метровой иглы — и осторожно надавил, не сводя глаз с экрана. Клей показался из кончика катетера и влился в сосуд. Меня накрывали волны адреналина. Что будет с клеем? Минует мальформацию и пройдет в вену? Или замрет, не сумев дойти до узла?

    — Дышите, — напомнила мне Лидия, и я выдохнул.

    Клей затек в мальформацию и в аневризму. Хорошо. Через несколько секунд я увидел, что он затвердевает.

    — Давай, — прошептал я. — Густей.

    Клей густел, отсекая кровь от пораженных сосудов и аневризмы. Приток ослаб и вскоре прекратился. Есть! Я отделил пораженные сосуды стеной. Несколько кратких мгновений — и все закончилось. Я сделал то, что хотел. Одна инъекция решила почти все: клей заполнил девяносто процентов мальформации, и кровь уже не давила на аневризму. Я чувствовал себя так, будто исполнил трипл в решающем бейсбольном матче Мировой серии.

    Впрочем, дело еще не кончилось. Небольшая область на краю мальформации все еще заполнялась кровью. Я ввел в другую артерию, связанную с мальформацией, еще один катетер, и сделал вторую инъекцию. Клей застыл, закрыв еще пять процентов. Девяносто пять процентов травмы устранены за несколько секунд! Теперь мальформация сможет вернуться лишь через много лет — через десятки лет, — но даже тогда Сэму вряд ли потребуется лечение. Это уже не трипл, это победный хоум-ран!

    Я вынул катетеры, чтобы не приклеились к сосудам, и улыбнулся под маской. Я был очень доволен технической стороной операции. Я верно оценил скорость потока крови, правильно смешал клей и ввел его с абсолютной точностью. Ни один здоровый сосуд не пострадал. Все пораженные образования были отрезаны от кровотока. В душе я ликовал.

    Сэма перевели в палату, и мы ждали, пока он проснется. Просыпался он дольше, чем обычно — анестезиолог дал ему наркоз в расчете на долгую операцию, а та прошла быстро. Я слегка тревожился: сказывалась усталость от подготовки и адреналин все еще не утих. Через полчаса Сэм очнулся, и я увидел, как он шевелит руками и ногами, и немедленно подошел к его постели.

    — Сэм, пожмите мне руку правой рукой, — попросил я.

    Он сделал это.

    — Теперь левой.

    Он сделал и это.

    — Подвигайте пальцами ног.

    Он справился. Я редко видел более вдохновенную и прекрасную картину. Я плакал от благодарности и облегчения. Я редко плакал, но сейчас не мог сдержать слез. Почти невыносимое напряжение выплеснулось в потоке эмоций. Я схватил Сэма за руку и сказал: — Господи, мы так Тебе благодарны! Мы счастливы, ведь Ты исполнил все наши просьбы! Молю, благослови Сэма и дай ему исцелиться. Во имя Иисуса, аминь.

    Я вышел из палаты и пошел готовиться к другой операции, назначенной на тот же день. Я был абсолютно счастлив. Исчезли все сомнения и страхи. Мы прошли через огонь и воду — и выжили.

    Затем, в разгар приготовлений, мне позвонили из палаты. Сэма разбил частичный паралич, и он паниковал. Я бросился к нему, как только смог.

    — Доктор, что со мной? — спросил он. В его темных глазах клубился туман страха.

    — Давайте посмотрим, — сказал я. — Шевельните пальцами правой руки.

    Сэм попытался — и не смог. Его черты исказились.

    — Я пытаюсь, — сказал он.

    — Все хорошо, — ответил я. — Давайте еще раз. Пальцы правой ноги.

    Ничего.

    — Не могу, — выдавил Сэм. — Не шевелятся. Доктор Леви, я боюсь. Что происходит? Почему я не могу ими двинуть?

    Он мог слабо шевелить левой рукой и левой ногой — но правую половину парализовало. Я надиктовал медсестре список лекарств — стероиды и еще кое-что для уменьшения отеков. Мало ли, может, из-за них аневризма или вена давит на спинной мозг?

    — Все же было нормально, — сказал Сэм, его голос дрожал от отчаяния и плохо скрытого гнева. — Когда я буду здоров? Что со мной?

    — Не знаю, Сэм, — признался я. — Мы сделаем все возможное. Давайте ждать.

    Торжество превратилось в неопределенность, граничащую с отчаянием. Я видел, как человек, сошедший здоровым с операционного стола, теряет способность двигаться. И я ничего не мог сделать. Я несколько часов прокручивал в голове различные операции или варианты, способные хотя бы вернуть и сохранить изначальный результат. Ответ ускользал, и я просил помощи, надеясь на подсказку коллег — но они все как один уверяли, что любое лечение грозило новым, более высоким риском. Мы сделали все, чтобы победить опухоль. Сэм должен был восстановиться сам.

    Я навещал его когда только мог, надеялся и даже ожидал, что силы вернутся к нему в любое мгновение. Но мои надежды оказались напрасными. Его руки и ноги теряли чувствительность. Сэм впал в ступор. Опухоль давила на спинной мозг, блокировала сигналы от головного, и паралич медленно полз по его телу.

    Прошла ночь, за ней день, и паралич стал полным. Сэм не чувствовал ничего ниже шеи. Это был худший исход. Хуже, наверное, была только смерть — впрочем, немало людей со мной не согласились бы.

    Я жил как автомат. Я будто сам утратил чувства. Сознание не могло справиться с горем. Горе от неудачной операции редко бывало столь сильным — но я не мог позволить себе роскошь отдыха. У меня был охваченный ужасом больной и его разгневанная и перепуганная семья. Чувства могли подождать. Сейчас настало время решений. Я должен был пережить эту трагедию. Более того, у меня была назначена очередная операция, и я не мог отвлекаться на мысли о Сэме.

    Я навещал его еще несколько дней. Мы каждый раз молили Бога исцелить паралич. Вместе с нами молились сестры. Может, подумал я, опухоль спадет, и спинной мозг восстановится? Может, он начнет двигаться так же внезапно, как перестал?

    — Доктор Леви, когда я поправлюсь? — спрашивал он каждый день. — Когда я буду ходить?

    Так проходили дни, и чем дальше, тем сильнее возрастал риск того, что паралич останется навсегда.

    Паралич грудных мышц привел к обширной пневмонии. Я видел, как он страдает, и меня пронзало дикое чувство вины — хотя я все еще считал, что провел операцию почти идеально. Сомнения и тревоги грызли мне душу, точно шакалы. Моя уверенность таяла на глазах. Как это могло случиться? Я утратил хватку? Неверно смешал клей? Мало советовался с другими? Может, мне вообще не стоило проводить эту операцию?

    И еще в глубине души я считал, что меня предали. Неужели молитва не смогла такое предотвратить? Разве мы не просили Бога о хорошем исходе? Я ведь просил молиться о нем даже прихожан нашей церкви — хотя никогда не делал этого прежде! Или это не я часами ломал голову над тем, как провести операцию? Или это не я просил у Бога мудрости? Как Бог позволил этому случиться? Как Он мог так отнестись к Сэму? У Сэма была цель в жизни! Он учился и хотел лучше исполнять свою работу. Почему именно он? Из всех моих больных — почему он? Чувства пустоты и потери пронизывали каждую минуту моей жизни, и их ничто не могло остановить.

    Я навещал Сэма и не оставлял молитв. Но я видел, что он на грани. Он обезумел от отчаяния и безутешности. Он только и спрашивал, как ему снова начать ходить и шевелить руками. Я уже начал думать, что пневмония, возникшая после операции, станет для него благословением: добьет и избавит от страшной участи паралитика. Может, это и был единственный приемлемый для него исход? Суровая милость Бога? Словно в насмешку надо мной, пневмония отступила перед антибиотиками, и стало ясно, что он будет жить — но совершенно не так, как прежде.

    Я мог бы уйти на месяц в отпуск и оправиться от этого случая. Но в графике уже стояли операции на следующей неделе. Я никогда не отменял их из-за неудачного исхода другой — и не хотел начинать. По правде, у меня даже не было сил позвонить больным и отменить операцию. Я был безумно зол на Бога. Я доверял Ему, а Он меня предал. Смогу ли я снова работать? Или я просто испугался, что Бог оставил меня? А может, все еще хуже? Может, Он никогда со мной и не был? Может, я все это придумал? Первое серьезное дело, первая по-настоящему рискованная операция — и Бог покинул меня. Я был один — совсем один.

    Со дня операции Сэма прошла неделя. Я шел на другую операцию, но совершенно о ней не думал. В моем сознании был только Сэм. Сэм, разбитый параличом, лежащий в другом крыле больницы. На ватных ногах я поднялся по лестнице в предоперационную. Я чувствовал себя бездушной машиной. В этом не было ничего хорошего. Но нейрохирурги обучены блокировать чувства и действовать на одной только воле. Меня научили спокойно воспринимать трагедии, не поддаваться страху и не показывать неуверенность. Сэм был моей первой катастрофой с тех самых дней, как я начал молиться о больных — и, как часто бывает у хирургов, перед ней померкли все мои прежние успехи. Я на автомате улыбнулся сестрам и притворился, будто все хорошо, так же механически прочел историю болезни и просмотрел документы для операции. Любое теплое чувство, которое я проявлял, было напускным. Моя душа заледенела. Жизни во мне было не больше, чем в зажимах и скальпелях, разложенных на хирургическом столе.

    Настало время идти к первому больному после Сэма — и просить его согласия на молитву. Я колебался. Столько всего мешало… Больной ждал в предоперационной, за шторами отсека. Будем ли молиться вместе? Буду ли я молиться за него один? Да и могу ли я? Я не чувствовал Бога. Я и себя-то не чувствовал. Какая-то отстраненность и одиночество… В тот миг мне казалось, что лучше вообще уже никогда не молиться. Это будет хотя бы искренне. Да и зачем, если исходы так непредсказуемы?

    Почему Бог не откликнулся на мою молитву о Сэме? Из всех моих молитв эта должна была войти в топ! Он отвечал на молитвы о многих других, которые — как я считал тогда в своей узости, — заслуживали этого меньше. Но на этот раз молитва не помогла, и вместо того, чтобы стать героем, я оказался орудием разрушения. Если бы не моя операция, его бы не парализовало — по крайней мере не сразу. Значит, вот какую награду я получил, рискнув молиться вместе с больными? Я открыл душу им и Богу, я стал уязвимым — и Бог отплатил мне провалом? Тогда благодарю, но нет. Я вернусь на привычные рельсы, снова окружу себя ореолом совершенства и скроюсь за иллюзией всевластия. Не надо мне никаких чувств. Пусть их заменит безопасность. Любезные манеры — и дистанция.

    Боль и разочарование — вот что оставил в моей душе случай Сэма.

    А еще сомнения в том, будто Богу есть до нас дело.

    7825986d16dadba6951e2bd4d8649084-min.jpg

    Купить книгу на BOOK24

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым
    Загрузка...