Содержание

    Невероятное сочетание искренности и мифотворчества, стремления скрыть, открывшись, и наоборот, противоречивости и цельности… Перефразируя Ю.М. Лотмана, можно сказать, что мы с легкостью могли бы доказать, что Дмитрия Воденникова не может быть, если бы его существование не было установленным фактом.

    012-min.jpg

    Фото: Ольга Паволга

    ВООК24: Дмитрий, у вас есть опыт писания стихов и эссе. Можно ли сказать, что механизмы, которые задействованы в процессе писания того и другого – отличаются. Отличается ли в том и другом случае состояние сознания пишущего? Чем отличается Воденников-поэт от Воденникова-эссеиста?

    Дмитрий Воденников: Это принципиально разные состояния. Я не знаю, может, у настоящих писателей (я не настоящий) проза растет как гул, как некое звуковое облако, но сомневаюсь. Проза – это каркас, основа, История. Стихи же – даже если они сюжетны – держатся на звуке и только звуке. Ты слышишь и видишь (что одно и то же) – много «т», длинный «а» в середине строки, видишь даже иногда количество строк в строфе, но все остальное – гудящий туман. Который своей непроницаемостью и сводит тебя с ума. Но вот появился мостик, за ним гладь чего-то (будем надеяться, что это пруд, ну озеро, но иногда это – о ужас! – река), и ты просто ныряешь туда или плывешь на дырявой лодке. Вдоль берега. Слова все чужие, не твои. Но вот мелькнуло твое – ты его хвать за хвост (а это только хвостик), и дальше, дальше, этими же руками по глинистой кромке или сухой, с корнями. А потом тебя взяло и понесло. И там всё твое. Но тоже в тумане. Выплыл через неделю – в зубах стихотворение. Ни лодки, ни весел, ни берега, ни тумана. Только ясность в голове.

    В прозе есть что-то похожее, и щелчок счастья тоже есть (что всё сложилось). Но там больше смысла, мне кажется, задумки, бытовой осознанности. И ты в ней больше человек. В стихах – только звук. Да и ты не человек уже – рыба.

    В24: Сейчас в нейрофизиологии считается хорошим тоном признаваться в том, что мы не знаем, что такое сознание. Об этом часто говорит, например, Татьяна Черниговская. А что такое сознание для вас?

    ДВ: Сейчас я плыву в одном большом стихотворении. Стихотворении, которое никогда не напишется. Поэтому с сознанием у меня туго. Ну какое у селедки сознание? Но зато селедка точно знает, что ей надо делать. Где добро, где зло, где суша, где вода. Я живу сейчас потоками, но, очнувшись (и уйдя уже от этого неудачного сравнения с селедкой), всегда знаю, что я сделал не так, что другие люди сделали не так. Сознание – это нравственное чувство. Выбор пути. И знание, что с этого пути тебя несколько раз основательно снесет. Но это знание заранее – уже то, что отличает нас от зверей.

    В24: Как вы считаете, мистический опыт, который переживали те, чьи видения были потом канонизированы различными конфессиями, результат каких-либо физиологических или психических нарушений? И если да, то насколько это обстоятельство сказывается на ценности их месседжа человечеству? Чем, на ваш взгляд, отличается гений от сумасшедшего?

    ДВ: Да. Мистический опыт – это игра нашего мозга. Но наш мозг так устроен. Поэзия ведь тоже, в сущности, игра. И мы никогда не вырвемся из этого ангара с темными углами и световыми столбами, бьющими с дырявой крыши в сено и землю. Да и не надо. Но гений отличается от сумасшедшего тем, что уже упомянутое нравственное чувство в нем остается, а в шизофренике – нет.

    В24: В издательстве АСТ в 2018 году вышла книга «Воденников в прозе. Лучшие эссе». Она обладает каким-то гипнотическим свойством отгораживать от всего происходящего внутри и снаружи, втягивать в себя и отвлекать. Как вы думаете, быть «гипнотизером» – часть профпригодности книги? И есть ли книги, которые гипнотизируют вас?

    ДВ: Не уверен, что моя книга гипнотизирует, но если так – то это хорошо.

    Но вообще это не главное в книгах. Вот Чехов никого не гипнотизирует, а гений, гений и еще раз гений. Ты идешь за ним с совершенно ясным и трезвым умом. Поэтому я люблю его больше всех. А Толстой и я, грешный, например, мы при всей убедительности кружим и крутим.

    ASE000000000832252_cover1-min.jpg

    В24: В предисловии к книге вы пишете, что эти эссе не могут «заменить стихи» но могут «дать другой способ существования» и дальше: «Мир куда сложнее наших рифмованных строк. Иногда что-то главное проваливается мимо них. И я хотел бы это все, провалившееся, вытянуть». Можно ли сказать, что ваши эссе существуют не столько взамен ушедшим стихам, сколько в режиме дополнения к ним? Что это такое - наверстывание упущенного?

    ДВ: Я никогда об этом не думал. А стал писать «прозу», когда стихи ушли. И подошел я к этому как бы совсем в «других перчатках». Я стал писать о том, что раньше меня как бы никогда не интересовало (или не мог этого в стихах так прописать: холоднее и тщательнее что ли). Это просто совсем другой «я». Второй. Мы бы не узнали друг друга, встретившись.

    В24: Многие поэты-мужчины отрицательно и свысока относятся к поэтам-женщинам. Вы часто цитируете и Анну Ахматову, и Беллу Ахмадулину, и Марину Цветаеву, и Елену Ширман. Делите ли вы поэтов по половому признаку? И если да, то насколько различие лежит в плоскости «лучше-хуже»?

    ДВ: Сейчас это бессмысленно. Настоящий поэт теперь – это тот, кто стоит над гендером. По той простой причине, что в этих границах уже всё все сказали и куда лучше нас.

    В24: Больше ли правды на стороне того, кто слабее?

    ДВ: Нет, конечно. Слабый человек врет. Не врет только сильный.

    В24: Устанавливать прямые связи между стихотворением и биографией поэта – это просто не очень правильно (нет прямых соответствий, можно легко пойти по ложному пути) или возмутительно и неприлично?

    ДВ: По моим стихам можно восстановить всё. Только зачем? Разве нас, и правда, так интересует чужая жизнь? Поэт вообще перестал быть интересным, как эстрадный исполнитель (с кем живет, как детишек зовут, где замок, в каком поселке «Грязи», где его однушка, в каком Зуеве). Он интересен только тем, что от него либо больно, либо смешно. Читатель берет теперь только то, что «про него». Поэтому и стало так легко рассказывать про себя всю правду. Ее отбросят как фантик, а возьмут другое. И это другое будет не про тебя.

    В24: Должен ли поэт иметь ясную политическую позицию или ему можно наблюдать со стороны и даже не вникать во все подробности происходящего?

    ДВ: Ну какое мне дело, как относилась Елена Шварц к Брежневу? Или Бродский - к вопросу России и Украины? Замечательный поэт Кирилл Медведев был очень политизирован, но всё это прошло мимо меня, как читателя. По стихам я бы и не сказал, кто он. Ясная политическая позиция нужна тебе самому. И у меня она есть. Я даже не знал, что к пятидесяти годам стану таким гражданином. Даже немного смешно.

    В24: Вы часто обращаете внимание на рифмы и узоры реальности – Чехов и устрицы, старенькая Анна Керн, увидевшая из окна, как везут устанавливать памятник Пушкину. Какова роль случайности в такого рода историях? Считаете ли вы это простым совпадением, преображенным нашей фантазией, подобно тому, как в выщерблинах штукатурки или очертаниях лужи мы можем различить смешного человечка? Или это может быть что-то еще?

    ДВ: Это привычка идти за словом. Я вообще верю, что текст умнее нас. Даже текст колонки. Он что-то расскажет, до чего мы не дотумкали. Поэтому да, я всегда иду за текстом. (Кажется, я противоречу самому себе, что проза пишется иначе, чем стихи. Ну будем считать, что я вот такой противоречивый.)

    В24: У всякого человека есть свой внутренний возраст – кто-то остается ребенком, кто-то подростком, кто-то абсолютно совпадает с собой лет в сорок, а есть такие, которые рождаются стариками. Какой у вас внутренний возраст?

    ДВ: Мне 50. Я всегда шел за своим возрастом. В 25 ко мне пришли мои настоящие стихи. В 30 я почувствовал себя старым. В 40 началась моя вторая, совершенно невероятная жизнь. Мой внутренний возраст – 50. И да, я чувствую себя развалиной. По-видимому, в 60 – я опять почувствую себя нежным цветочком. Так бывает.

    В24: Что вы думаете о старости и смерти?

    ДВ: Что я смогу есть всё, что захочу. Тут я как Джулия Ламберт. Которая с конца второго акта (отнесем эту параллель к человеческому второму акту) мечтала о кружке пива и отбивной. А о смерти… Тут я как Толстой. Что я закрою глаза и провалюсь в свет.

    В24: Как вы относитесь к теории эволюции? Поражает ли вас сам процесс – как кости челюсти рыбы, например, превращаются в кости среднего уха? Занимает ли вас это?

    ДВ: Это то, что мне сейчас нравится больше стихов (они мне и не нравятся вообще) и художественной прозы (читаю только для дела). Я после того, как чуть не умер (в 42 года), когда пришел в себя, вернувшись из больницы, подумал: «Я мог умереть, а так ничего и не знаю о реальном устройстве мира. Той же Вселенной. И о тиктаалике. Том существе, которое первым и выбралось из воды на сушу. И о том, что киты и кашалоты как раз ушли с земли обратно в море. И стал читать, как подорванный. Меня в этой эволюции всё и поражает. Это и есть лучшее стихотворение. И кстати, тоже росло из тумана в туман.

    В24: Вы как-то делились прекрасными воспоминаниями о знакомстве с «Маленьким принцем» Экзюпери в 12 лет. У нас на сайте ВООК24 есть тест «Кто вы из героев «Маленького принца?». С кем бы вы себя соотнесли?

    ДВ: С Лисом. Я всегда себя соотносил только с лисой.

    В24: Раз уж зашла речь о книгах, которые вы любили читать в детстве, давайте продолжим список. Назовите еще пять любимых детских книг.

    ДВ: Марк Твен «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» (где они в пещере), «Черная курица» Антония Погорельского, рассказ Толстого про сливу, «Мэри Поппинс возвращается» (именно эта), линия Лисы Алисы из сказки про Буратино.

    В24: А какие книги входят во «взрослый» список Дмитрия Воденникова?

    ДВ: «Театр» Моэма, «Скучная история» Чехова, «Вторая книга» Надежды Мандельштам, «Братья Карамазовы» Достоевского, «В Париже» Бунина (плюс «Легкое дыхание»), Кастанеда «Дверь в иные миры», Елена Шварц «Танцующий Давид». Ну и всё.

    В24: Спасибо!

    Беседовала Надя Делаланд

    Купить книгу «Воденников в прозе»

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым

    Похожие статьи

    Загрузка...