Содержание

    Поэтический, экзистенциальный, обращенный к вечности роман Владимира Сотникова «Улыбка Эммы» - это проповедь и служение. Но не та назидательная и дидактическая проповедь, которую сочиняют для других, а та, которая рождается внутри и подсказывается, «вкладывается в уста», кем-то превосходящим тебя, и ты просто придаешь ей форму, продиктованную твоим опытом и языком. И не то служение, которое принимается извне и несется, а то, что и не осознается, может быть, как служение, но оказывается им в полной мере.

    О смысле и назначении воспоминаний, о медитации, о том, что такое совесть и вера, о новом романе «Холочье», детских книгах, киносценариях и о многом другом с Владимиром Сотниковым побеседовала Надежда Черных.

    Фото_Аминова2-min.jpg

    В24: Ваш роман «Улыбка Эммы» полон воспоминаний, воссоздающих особый мир памяти, некую ирреальную реальность. Для чего человеку в таких преображенных подробностях помнить многое, что он помнит, и забывать то, что забывает?

    Владимир Сотников: В этой книге есть слова: «Ничего не знает о себе человек в ту минуту, когда живет». Я их написал, как выдохнул, и даже не стал исправлять некоторую неуклюжесть. Что они означают? Время стремительно. Настоящее время. Оно, если существует, не успевает окраситься нашими чувствами. Все наши чувства в прошлом. Прошлое метафорично, образно, поэтому кажется ирреальным. В воспоминаниях, в отличие от настоящего времени, время как раз есть, есть возможность вглядеться. И увидеть подробности. Это в настоящем времени они «никакие» - непреображенные, обычные. Можно сказать, неинтересные. Не обрели еще никакого смысла и значения. Самая большая загадка для человека - он сам. И человек пытается ее разгадать именно в своих воспоминаниях, в их подробностях, которые неизбежно преображаются, потому что осмысляются, дополняются чувственным опытом. В воспоминаниях человек словно возвращается к самому себе, к такому, каким он не только был, но и хотел бы быть. Но это не изменение прошлого, это углубление, расширение его. Это и есть преображение. Человеку как будто не хватило времени в прошлом, он прожил, проскочил то самое мгновение, которое хочется вернуть, почувствовать в продлении. Что-то подобное мы испытываем, пересматривая старые фотографии. Зачем человеку забывать то, что он забывает? Да, память избирательна, она сама себя пишет, сама себя спасает, от чего-то отворачивается, что-то пропуская, перелистывая, но я думаю, что и в этих кажущихся пустотах тоже есть энергия преображения. Оно прошло незамеченным, но оно было! Это, может быть, то, что жизнь сделала с нами без нашего ведома, без нашего нынешнего знания. Но мы все равно, сами того не замечая, думаем о том, чего даже не помним. Пустоты в прошлом, конечно же, нет, она кажущаяся. Так вот: человек воспоминаниями борется с быстротекущим временем, которое не позволяет многого заметить, как из окна скорого поезда. Восклицание Фауста: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» - для меня возможно только в прошлом.

    ITD000000000822994_cover1-min.jpg

    В24: У К.Г. Юнга в его автобиографии «Воспоминания, сны, размышления» он рассказывает, как в детстве приходил в уединенное место, садился на камень и сливался с ним, в конце концов ему становилось уже не понятно – кто на самом деле он – ребенок, который сидит на камне или камень. В начале романа «Улыбка Эммы» вы описываете нечто сходное по механизмам: «Во время беспросветных раздумий о том, что же я такое, что такое жизнь и кто я, вдруг представил ясно и по-детски свой дом и себя в тесноте стены как бревнышко. Но быть бревнышком мне не очень понравилось, и я представлял себя и окном, и краем крыши, и ласточкиным гнездом — этот выбор уже увлекал, смешил. Тревога растворилась, и страх перед непонятностью жизни прошел. А лучше всего было в лесу или в поле. Я уподоблялся деревьям и травам, удивляясь и радуясь этому сходству». Есть ли в этих спонтанно возникших детских способах познания себя и мира некое родство с медитацией? И занимались ли вы сами медитацией? Обладают ли вещи сознанием?

    ВС: Нет, я не знаком с техникой и технологией медитации, но мне кажется, творчество медитативно по своей сути. Чтобы продлить мысль, оживить воображение, надо долго вглядываться в них, раскачивать на невидимых невесомых качелях, ждать, пока они накопят силу, которая, кажется, становится самостоятельной почти без моего вмешательства. И тогда все, что попадает в сферу действия этой силы, обретает сознание. Будь то вещи, предметы, явления или события, взгляд и чувства. Я переношу свои чувства на то, что пишу. И вещи, и предметы обладают сознанием, потому что я оживляю их. Растворяюсь в них, становлюсь словами о них. Я помню, как начинается «Жизнь Арсеньева»: «Вещи и дела, если не написаны бывают, тьмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написанные же как одушевленные…»

    В24: Главный герой выживает на войне действительно чудом (у мины срабатывает детонатор, но она не взрывается, пули пролетают мимо, или случай с собравшимся его пристрелить сержантом и т.д.), он сам отказывается давать этому объяснение. А вы? Что его ведет, что спасает?

    ВС: И я, если не отказываюсь дать такое объяснение, то просто умолкаю перед ним, перед невозможностью его выразить. Это вопрос, на который я так и не ответил в своей книге. Нет ответа. Разве миллионы погибших рядом с моим героем были хуже его? Из деревни ушло сто тринадцать, в живых осталось двое. Трудно жить с таким знанием, и оно неизбежно превращается в ощущение вечности жизни - он с ними, и они с ним, они вместе, в бесконечной жизни. Он мог бы быть среди них, погибших, но так получилось, что остался жить и думает о них, продолжая их жизни. Думает об Эмме, глядя в рассветное небо, храня ее в себе. Как бы сказать еще проще… Неважно, где ты, важно - какой ты. И то, что ты остался жить, лишь заставляет быть лучше. Ты не можешь быть плохим человеком, потому что ты живой, чувствующий, совестливый, помнящий…

    В24: И все же главный герой пытается не объяснить, но описать механизмы такой своей уникальной удачливости: «Не думаю, что это находчивость или смекалка, а как будто кто-то внутри меня быстро думал, что делать. И испугаться я при этом просто не успевал». Кто это внутри нас думает за нас? Рассказывают же, как во время пожара женщина вынесла сейф, который потом еле смогли дотащить обратно четверо мужиков и т.д. Что за ресурсы включаются внутри человека в кризисных ситуациях?

    ВС: Это не только собственные скрытые ресурсы, но и помощь, подсказки из неизвестного нам мира, который намного больше нашей видимой жизни, маленькой его части. Бывают такие прободения пространства. Это лишь доказывает его многомерность.

    В24: Стремление к Богу, к постоянному диалогу с ним, поиск его любви – это и есть движущая сила романа и объяснение неуязвимости главного героя: находящиеся на связи с ним неуязвимы?

    ВС: Движущая сила - да, может быть. Но объяснение неуязвимости… Нет, конечно. Не думаю, что в этом диалоге, в этом стремлении, в этом поиске есть такой ответ, такая ответная награда.

    В24: Деление мира на добро и зло и постоянное стремление помогать окружающим – это то, что помогло главному герою, когда он был еще юным, выжить во время войны. Считаете ли вы этот рецепт универсальным – подходящим и для мирного времени?

    ВС: Да, можно назвать это универсальным рецептом. Но я добавлю: не обязательно только выжить. Просто жить, оставаться человеком помогает знание, что есть добро и что есть зло. Чувство совести.

    В24: Да-да, и в романе вы говорите о том, что главное в человеке -совесть: «До этого я долго не мог понять, не мог решить для себя: что же определяет человека? Должно же что-то быть общее для всех, заложенное при создании человека или потом появившееся, — раз мы люди, то что в нас главное? И я ответил для себя, что совесть. Может, и не точное понятие, но ближе к нему я не находил». А почему не любовь, не вера, не доброта, а именно совесть?

    ВС: Это все вместе, конечно, определяет человека. Это не круг, который делится на сегменты. Не схема, по которой устроена душа. Я лишь хотел написать своего героя думающим, чувствующим, делающим собственные, пусть наивные открытия о человеке, о себе самом. Это важно. И важно, что он ощущает в себе эту самую необъяснимую, самую главную, как он считает, движущую силу души. Он не может ее определить - так, как мог бы, например, определить любовь, доброту, веру, - но чувствует ее силу. Это для него важнее всего - он знает, что есть в нем тайна необъяснимая, источник и любви, и доброты, и веры. Совесть, решает он. Есть понятия, которые мы чувствуем так ясно, что нам и не нужны точные определения словесные.

    В24: Эти элементы предвидения ближайшего будущего, особенно смертельно опасного (когда главного героя должны были вот-вот расстрелять пулеметной очередью из самолета, а он словно бы увидел это и избежал, отпрыгнул, чудесным образом перемахнув через коней, в реку), как вы объясняете?

    ВС: Объяснить их, конечно, невозможно. Это чудо. Жизнь иногда показывает нам его, чтобы мы не забывали ее любить, уважать, восхищаться ею. Это, кстати, буквально такими словами говорит и мой герой.

    В24: На протяжении книги вы много раз находите ответы на главные вопросы, высвечивая, во-первых, их многогранность и глубину, а во-вторых, давая ощущение течения жизни, в которой новый день и новые события подсказывают этот другой ответ. Как вы сейчас сами себе отвечаете: что главное в жизни? Удается ли вам удерживать связь с Богом? Кто вы, откуда и куда идете?

    ВС: Эти вопросы и ответы на них находятся внутри человека постоянно. Он изменяется, и они тоже. Усложняются, а может, и упрощаются. Но они неостановимы, они на всю жизнь человека спрашивающего-отвечающего. Что главное в жизни? Я улыбаюсь, потому что вспоминаю, как отвечает на этот вопрос моя маленькая внучка. Много чего, говорит она. Ну а если из этого «много чего» выбрать какое-то главное ощущение, которое вселяет в тебя жизнь, то это - ее продолжение. Продолжение той бесконечной силы, на острие которой находишься, продолжение своих предков, родителей, постоянное преображение, потому что это неизбежно вызывается мышлением, чувствами. Может быть, это и есть связь с Богом. Я говорю это осторожно, бережно, боясь смелости своих слов. А кто я, откуда и куда иду - на это я пытаюсь ответить в книгах. Это ответ продолжительный. Короткий вопрос, а ответ - вся жизнь.

    В24: Обычно, когда я смотрю полемику атеиста с верующим, бываю огорчена тем, как неточно и досадно глупо последний отстаивает свою позицию. Атеист часто оказывается и умнее, и симпатичнее, и честнее. А что бы вы, ответили воображаемому атеисту, который сказал вам: «Бога нет, вы обманываете либо нас, либо себя. И вообще, вера в Бога и в жизнь после смерти – удел слабаков, не способных принять реальность».

    ВС: Вы правы, подобная полемика всегда вызывает неуютное чувство, как будто слушаешь разговор слепого с глухим. Странно доказывать свою веру. Странно доказывать вечную жизнь. Доказательство неизбежно сопряжено с уверенностью, но ведь это невозможно знать! И это сразу же отдает лицемерием. С неверием проще, отрицание всегда кажется честнее. Может быть, только кажется - лицемерия в нем не меньше. Но на нет и суда нет. Я не знаю, что бы я ответил. Наверное, ничего. Я же не проповедник, не миссионер, я писатель, и все мои слова в книгах. Я долго их обдумывал, долго писал. Все мои чувства, мысли, вера растворены в этих словах. Я не смогу сконцентрировать их смысл в нескольких фразах. Конечно, глупо говорить то, что Вы вложили в уста воображаемому атеисту, но не менее глупо, мне кажется, убеждать его в обратном. Я не умею спорить о таких вещах, тем более что я и сам не знаю, как устроен мир. Чувствую, но не знаю. Но мое чувство такое… сильное, что ли. Прекрасное чувство. Я его не променяю ни на какое безапелляционное знание. Конечно, интересно подумать о том, что можно было бы сказать человеку, который уверен, что Бога нет. Может быть, я сказал бы: «Как я вам завидую! У вас впереди такой длинный путь. Вас ждут сомнения, переживания, чувства, которых вы еще не испытывали. Сейчас, потом, в самом конце жизни, неважно, но они ждут вас. Ни один думающий человек не избежал этого пути». Неважно, если он мне не поверит. Неважно. Это его дело. Но я и правда завидую ему. Так издалека идти! И так еще далеко.

    В24: Когда вы описываете встречу главного героя с Эммой, очень точно замечаете, что Эмма словно бы всегда в нем была, а он просто ее наконец увидел. Когда Эмма погибает, а он не уходит вслед за ней, это происходит потому, что любовь все-таки сильнее смерти? Сохранить ее в себе важнее, чем подчиниться горю? Может ли такая любовь иметь счастливое продолжение или она изначально обречена на трагедию?

    ВС: Эта любовь не могла иметь счастливого продолжения. Но она и трагичная, и счастливая одновременно. Он хранит ее в себе, в этом смысле они вместе - это ли не счастье? Но Эммы нет в этой жизни - это ли не трагедия? Не только любовь сильнее смерти, но и сама жизнь, потому что многолика в отличие от безликой смерти. Может, они одинаково вечны, но жизнь проявляет себя во всей красе, становится памятью даже после ухода человека, а смерть… Разве пустота, ничего - это проявление? Может, ее и нет. Разве может быть ничего?

    В24: Расскажите о своем романе «Холочье». О чем он? Отличается ли он интонационно от «Улыбки Эммы»? Как возник его замысел? Долго ли вы работали над ним? Скоро ли и где будет издан?

    ВС: После «Улыбки Эммы» мне казалось, я больше не смогу писать. Но прошло время, во мне появилась новая сила, позволившая задавать себе те самые вопросы, о которых вы говорили. Что главное в жизни? Кто я? Откуда и куда иду? Я думал о своих предках, о деревне, в которой вырос, которой больше нет из-за Чернобыля. Как это нет? - думал я. - Все же во мне. Как появилась, продолжилась и продолжается во мне та жизнь? Было так или стало все так в моей памяти, преображенной чувствами и опытом? И я стал об этом писать, найдя форму, словно бы отрицающую мой прежний литературный опыт. В этом смысле «Холочье» отличается от всего, что я раньше написал, не только от «Улыбки Эммы». Мне казалось, у меня получился скупой на выразительные средства текст, потому что он такой… малословный, с недлинными назывными предложениями. Но потом, перечитав, я понял, что это не так. Я еще не знаю, как этот роман будет воспринят читателем (он еще не издан, и я пока не знаю, где и когда будет издан), но я, перечитывая, понимаю, что это одна сплошная метафора. И если в «Улыбке Эммы"» я был уверен, она словно сильнее меня, то «Холочье» нежнее, трепетнее, как неведомый росток. Когда я писал, чувствовал себя неким первобытным писателем, впервые ощутившим эту потребность - писать. Это по сути феноменология, запись чувственного опыта человека. Этот роман, как и все мои предыдущие, получился двухчастным. Как вопрос-ответ. Но это форма мышления вообще, не только моего. Первая часть «Холочья» - тридцать три главы, каждая из которых описывает какое-то одно сильное детское или юношеское чувство. Вторая - истории из жизни моего дедушки и моей мамы, рассказанные ими самими. Первая часть - об авторе, вторая - о том, откуда в нем все появилось. И продолжилось. Писал я его ровно год, но мне сейчас кажется, что это время растворилось по всей моей жизни.

    В24: Вы очень известны, прежде всего, как детский и подростковый писатель. Что в вас меняется, когда вы пишете для взрослых?

    ВС: Скорее - наоборот. Когда пишу для взрослых, то я такой, какой есть на самом деле. А когда пишу для детей, то становлюсь таким же, как они, по возрасту, только с нынешним умением писать.

    В24: Чем отличается взрослый читатель от читателя-ребенка?

    ВС: Недоверчивостью, этой видоизмененной во времени капризностью. Взрослые зачастую, сами того не замечая, требуют от книги какого-то совпадения с их ожиданием. Они меньше готовы удивляться и впечатляться. Дети намного восприимчивее. Но это я лишь попытался провести какое-то различие, отвечая на вопрос. На самом же деле, возможно, никакого различия и нет. Во всяком случае, я не помню, чтобы менялся как читатель, переходя из детства во взрослое состояние. А уж когда пишешь, то, поверьте, ни о каком читателе не думаешь. Пишешь только для себя, чтобы написанное было интересно и важно тебе - тогда, может быть, и читателю.

    В24: Дети сейчас не так много читают, как, скажем, 30 лет назад. Возможно, это связано с тем, что вокруг слишком много других – более быстрых и легко усвояемых развлечений. Что может сделать взрослый, чтобы заинтересовать ребенка чтением?

    ВС: Готовых рецептов здесь нет, в каждой семье они свои, но мне кажется, не обойтись без родительской любви к чтению. Так часто приходится слышать жалобы: «А мой не читает. Не знаю, как заставить». А сами читаете? И не только читаете, но и живете прочитанным? Некогда? Ну что ж, тогда не обижайтесь на детей. Они с вас пример берут. Но если вы дадите ребенку почувствовать, как для вас важно сопереживание, которое вызвала книга, что от этого вы стали глубже, значительнее, интереснее, то можете не волноваться - рано или поздно ваш ребенок будет как вы и еще лучше. Мы же этого хотим.

    В24: Расскажите о Вашей совместной литературной и сценарной работе с Анной Берсеневой.

    ВС: Мы вместе пишем только сценарии. Как правило, а так всегда и было, Таня (Анна Берсенева - литературный псевдоним Татьяны Сотниковой. Прим. ВООК24) придумывает идею, мы вместе потом обсуждаем, потом она пишет посерийный, поэпизодный план, потом пишем порознь сцены и серии, а в конце концов Таня «сшивает» все это воедино. Отдельно я написал только один сценарий - по роману Андрея Битова «Улетающий Монахов». Снят по нему и полнометражный фильм, и его четырехсерийный аналог. Сценарием и я, и Битов остались довольны, а вот фильмом - не совсем. Но это, может быть, субъективное авторское мнение.

    IMG_1374-min.JPG

    Что касается совместной литературной работы, то в буквальном смысле ее нет. Мы пишем книги в разных манерах, каждый по-своему, а вместе, как Ильф и Петров, просто не умеем. Но советуемся, конечно. Я приношу ей, надо сказать, меньше пользы, чем она мне. Иногда даю какие-то советы, как может повести себя мужчина в той или иной ситуации. Но когда я пишу сам, то мучаю Таню ежечасно, и даже чаще, выбором слов, фраз… Она на слух их оценивает. И потом, после написания книги, она - первый читатель. Но есть и еще один мой первый читатель, для которого я пишу. Это мой редактор Ольга Николаевна Аминова.

    О таких читателях, как они с Таней, чувствующих, понимающих, сопереживающих, с тончайшим литературным вкусом, мечтает каждый автор. Когда я пишу, то, сам того не замечая, словно отзываюсь на их ожидание, надеясь его не обмануть. Но вот что еще важно… Сколько было в истории писателей, которые писали всю жизнь, но их слова так и остались беззвучным монологом, неуслышанной исповедью, закрытым навсегда дневником! Я, когда думаю об этом, чувствую себя словно на какой-нибудь холодной планете в полном одиночестве. Творчество должно быть кому-то показано, оно предназначено для выхода в мир. А тысячи и тысячи писателей за всю историю человечества остались неизвестными. Это страшно представить. Ну так вот, по отношению ко мне Ольга Николаевна не допустила такой несправедливости. Меня всегда удивляло отношение к моим текстам редакторов, издателей. Приподнимают брови от удивления, хмыкают и - отворачиваются. А Ольга Николаевна соединила меня с миром, не дала прерваться этой связи. Она издала три мои книги сразу – «Покров», «Пролитая вода», «Фотограф». Через шесть лет, когда я написал «Улыбку Эммы», издала ее тоже. Никому, кроме нее, не доверю и «Холочье».

    111110_081-min.jpg

    В24: В вашей семье все – творческие люди. Легко ли? Тяжело? Как вы помогаете и мешаете друг другу?

    ВС: Да, и наши сыновья тоже творческие люди. Они журналисты. Мы с Таней выросли в семьях, где родители были одной профессии. Мои - учителя, Танины - инженеры. То есть мы привыкли к тому, что в семье не просто живут одинаковым бытом, но и заняты общим делом, общей профессией. Это добавляет жизни значительности и счастья. Ты как будто отражаешься в своих близких, чувствуешь их как самого себя.

    IMG_2736-min.JPG

    В24: Все-таки кино и литература – это разные искусства, со своей спецификой. Не сложно ли перестраиваться с писательской деятельности на сценарную?

    ВС: Сложно, но интересно. Драматургия - еще более смелый вид литературы, чем проза. Там ведь только репликами героев надо все передать, без всяких «подпорок» в виде описаний, отступлений, метафор и сравнений. Даже без внутренних размышлений. Только действия и сказанные слова. Выбрать эти слова, эти действия, уложить их в общую картину - увлекательная, сложная задача. Но мне нравится ощущение силы, необходимое для написания сценария. Кажется, создаешь жизнь, а не описываешь ее, как в прозе. Почему-то я вспоминаю сейчас свое восхищение чеховскими пьесами. В них столько тайн и загадок, все-таки уложенных в общий замысел, столько несказанного и невидимого, но существующего в общем смысле происходящего, что это умножает, расширяет их смысл не только в каждом режиссерском толковании, но и в зрительском или читательском восприятии. Поэтому и ставят чеховские пьесы так часто и повсеместно, больше, чем пьесы любого другого автора. Как-то странно вспомнить Чехова в ответе на вопрос о себе, но я хотел лишь подчеркнуть мое восхищение этим видом литературы – драматургией. И все-таки прозу я люблю больше, не за такую силу, а за полную свободу. Я могу сказать все, что хочу, дело только за словами, за нашим с ними совместным выбором. И я сам создаю ту форму, в которую они выльются.

    В24: В завершение беседы мы попросили Владимира Сотникова назвать 5 любимых детских книг и 10 взрослых.

    Детские:

    1. «Сказки» А. Пушкина 

    2. «Азбука» Л. Толстого.

    3. «Жизнь и приключения Заморыша» И. Василенко 

    4. Сказки Г.-Х. Андерсена 

    5. «Приключения Незнайки» Н.Носова 

    Взрослые:

    1. «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Л. Стерна

    2. «Капитанская дочка» А. Пушкина 

    3. «Герой нашего времени» М. Лермонтова 

    4. «Мертвые души» Н. Гоголя 

    5. «Другие берега» В. Набокова

    6. «Обещание на рассвете» Р. Гари

    7. «Мартин Иден» Д. Лондона 

    8. «Жизнь Арсеньева» И.Бунина

    9. Рассказы и повести А.Чехова 

    10. «Посторонний» А.Камю 

    И «много чего» еще… Я лишь перечислил быстро то, что сразу вспыхнуло в памяти.

    В24: 9 марта, в Доме-музее Бориса Пастернака состоится встреча Владимира Сотникова с читателями. Писатель расскажет о только что завершенном романе «Холочье».

    Начало мероприятия в 16.00.

    Адрес: Поселение Внуковское, поселок ДСК «Мичуринец», ул. Павленко, д.3.

    Подробная информация на сайте музея https://goslitmuz.ru/poster/8711/

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым

    Похожие статьи

    Загрузка...