Содержание

    С нашим великим современником, петербургским писателем Александром Мелиховым, лауреатом престижных литературных премий и автором таких романов, как «И нет им воздаяния», «Воскрешение Лилит», «Испытание верности», «Краденое солнце», «Свидание с Квазимодо», «Заземление», «В долине блаженных» и многих других, мы поговорили о роли спасительной и преображающей красоты в жизни человека и человечества, о концепции человека-фантазирующего, обсудили пользу и вред от смирения и гордыни. Александр рассказал о своих самых смелых и самых малодушных поступках, о значении женщин в своей жизни, о том, для чего мы читаем книги. И, конечно, мы не могли обойти вниманием новый роман «Тризна», о котором комплиментарно уже высказались Дмитрий Быков, Валерий Попов и многие другие.

    IMGP2024-min.jpg

    - Валерий Попов считает роман «Тризна» вашим главным романом. Согласны ли вы с этим? Чем для вас «Тризна» принципиально отличается от ваших остальных книг?

    - Мне приятно, что он так высоко оценил книгу, но чтобы она была главной?.. До сих пор я считал главным своим романом «И нет им воздаяния» — романтизированная история страны, явленная через историю полурусской-полуеврейской семьи. Впрочем, меня в каждом романе с жизненных драм выносит на мировые, с позволения сказать, проблемы. «Горбатые атланты» — с судьбы ученого-неудачника на противостояние личности и государства, гения и толпы, «Нам целый мир чужбина» — с судьбы ученого-удачника на убийственную роль утраты высоких грез, «Роман с простатитом» — с простатита у романтика на конфликт духа и плоти, «Чума» — с гибели наркомана на убийственную роль гедонизма, «Красный Сион» — с Биробиджана на наивность еврейских социальных сказок, «Интернационал дураков» — с трагедии ментальных инвалидов к трагедии мира, которым правят ненавидящие красоту тупицы, «Каменное братство» — от гибели жены-алкоголички к гимну бессмертной любви, «Свидание с Квазимодо» — от будней судебного психолога до красоты как пускового механизма самых страшных злодеяний, «Заземление» — примирение с религией ненавидящего ее психолога-фрейдиста…

    «Тризна», пожалуй, разве что мой наиболее личный и лиричный роман — это тризна по уходящему поколению, которое Валерий Попов назвал великим, а Дмитрий Быков самым талантливым и невезучим. Оно сломило тоталитаризм и было раздавлено его обломками. Подобно Самсону.

    Как все уходящее, оно нуждается в романтизации, но мне для этого не понадобилось фантазировать — нужно было только сконцентрировать судьбы друзей моей молодости. И то, что этот реквием так восхитил прекрасного прозаика, для меня большой успех. Собственно, главный успех, к которому я стремлюсь. Признание коллег-мастеров.

    - Дина Рубина называет вас одним из самых бесстрашных писателей. Ощущаете ли вы себя бесстрашным? Помните ли вы свой самый смелый поступок? А самый малодушный?

    - Бесстрашным я себя совершенно не ощущаю, но это, видимо, не от большого ума. Когда мне долго твердят, что дважды два равно восьми, я в конце концов берусь за счеты и на костяшках показываю, что это будет четыре — и это оказывается покушением на святыни. Во Всемирном биографическом энциклопедическом словаре эта моя склонность названа идолоборчеством. Прочел давно и с удивлением. И когда Житинский — первый издатель «Исповеди еврея» — сказал мне, что временами ему читать было страшно, я был тоже удивлен.

    Смелые же поступки… Я много раз совершал поступки, приводившие меня на грань гибели, иногда причинявшие серьезные увечья, но смелыми я их назвать не могу — они были скорее идиотскими.

    А самый малодушный поступок — не знаю даже, который выбрать. Пожалуй, самыми малодушными были мелкие предательства, совершенные без всяких серьезных мотивов, просто чтобы кому-то, скажем, понравиться. Правда, после этого испытываешь такой стыд, что всякие мелкие соблазны долго стараешься обходить за квартал.

    - Расскажите о названии — как вы его выбирали? Какие вообще ассоциации у вас со словом «тризна»?

    - В романе довольно много персонажей, событий, идей, и все в каком-то метафорическом виде можно было бы вынести в название, — хотя бы и власть американской мечты в советском исполнении — первая глава так и называется: «Соединенные Штаты Мечты». Но когда друзья юности встретились на похоронах своего гениального слепого учителя, сами уже поседевшие и облысевшие, я понял, что не только они собрались на тризну, но и сам роман мой своего рода тризна — празднество, посвященное уходящему поколению.

    Уходящему — это трагедия, празднество — это красота, воспевающая лучшие качества того, с кем приходится прощаться. И в слове «Тризна» звучит еще и торжественная архаика — когда оно пришло мне на ум, я понял, что искать больше ничего не нужно.

    - Помню, как мы гуляли по Ростову, и вы еще только вынашивали этот роман и рассказывали об «американской идее». Поменялась ли изначальная концепция романа в процессе работы над ним? Стали ли вы другим, написав его?

    - Никакая концепция не выдержит напора персонажей и их судеб. Да, изначально хотелось показать власть американской мечты над умами российской молодежи — от джинсов до выборов. Герои тоже подбирались отчасти рационально — чтобы представить разные типы. Но ведь всякий художник любит еще и порисовать что-то интересное, яркое — эта страсть притягивает новых колоритных персонажей. Да и базовые типы необходимо оживить, чтобы они сделались интересными, достоверными — с интересностью и достоверностью проникает и самостоятельность, и, оживши, герои начинают творить такое, что концепция уходит в глубину, где ее не всякий и разглядит.

    - Литературная фамилия Обломов, с тянущимся за ней шлейфом ассоциаций, появляется в вашем романе как, зачем, для чего? По этому поводу есть минирефлексия в самом тексте: «Обломов настолько грандиозен, что давно заставил всех забыть о своем безвольном литературном однофамильце: у них в бригаде, да и во всем институте, Обломов один». Но мы-то не забыли.

    - Я выбрал фамилию Обломов для слепого гения, вышедшего из колхозных механизаторов, отчасти по звучанию. Облом — это же что-то могутное, но Гончаров, может быть, тоже для контраста, отдал эти звуки лежебоке. Мне же хотелось показать абсолютно противоположный народный тип — богатырский, авантюрный, — так почему бы не подчеркнуть эту противоположность общим именем?

    - Один из героев «Тризны» произносит такие слова: «… то, что люди о себе сочиняют, важнее того, что с ними на самом деле было! Этим они показывают, что хотят видеть мир и себя в нем красивее, чем он есть!». Мне кажется, вы должны их разделять, так ли это?

    - Я действительно считаю, что миром правят грезы. Они составляют важнейшую часть нашего внутреннего мира, да и во внешнем пробивают дорогу сквозь материальные силы. У Николая Второго была империя, но не было чарующей сказки, а у Ленина была щепотка экстремистов и чарующая греза, — и кто же одолел? И у Гитлера вначале не было ничего, кроме грезы, а история в огромной степени и есть состязание грез. И советская греза проиграла западной, прежде всего американской.

    - Я очень часто вспоминаю и цитирую то, что вы рассказывали о своем опыте работы с людьми, совершившими попытку суицида. Могу я попросить вас еще раз сформулировать главный вывод, который был вами сделан?

    - Убивают не просто несчастья, а некрасивые несчастья, сочетающие несчастье с унижением. Человек наполовину спасен, если изобразить его беду красивой, чем и занимается искусство, — преображает страшное в прекрасное, а гадкое в забавное.

    - Олег в разлуке тоскует только по голосу жены, и вообще сам себе признается, что сильнее любит ее в разлуке. Что говорит о нем этот штрих в характере, какую его черту заостряет? Или это вообще обычное дело и, как говорится, проще любить весь мир, чем соседа по площадке?

    - Он любит все-таки не мир, а жену. Но любит ее как образ сильнее, чем ее как реальный одушевленный предмет. Это общий закон — мы все любим собственные фантомы, выдуманные образы любимого или любимой, в которых посторонний взор не увидит большого сходства с оригиналом.

    - Еще маленькая цитата: «азарт бывает только один: ощутить себя сильным и красивым». Почему в человеке так сильна эта потребность?

    - Сильным — понятно, — это значит защищенным. А красота, как открыла героиня «Свидания с Квазимодо», это иллюзия свободы от материи. Значит, и от боли, старости и смерти — кто бы такого не хотел?

    - Вы огромное значение придаете красоте, в то же время вы говорите (и эти ваши слова стали названием для интервью): «Быть писателем – это врожденное уродство». Как это можно свести воедино?

    - Кокетство все превозмогает. Или юмор, если хотите.

    - Склонны ли вы к самоумалению и самобичеванию? И что человеку эти склонности дают? Тренируют ли они смирение и кротость или напротив, могут укреплять гордыню?

    - Я много раз писал, что Бог не создал человека скромным, — он создал его по Своему образу и подобию. Скромность и смирение нам пытаются внушить наши конкуренты, чтобы ослабить нашу волю к борьбе, сделать нас удобными для них. Каждому человеку нужно высокое мнение о себе, чтобы выдержать соседство с неизмеримо более могущественными природными и социальными силами. Но еще более необходимо ему высокое мнение о высших достижениях человечества, чтобы возвыситься душой от своей родовой причастности к нему. Кичиться личными достижениями, презирая чужие, способны только патологические нарциссы, но и они проживают жизнь хронически уязвленными из-за того, что мир не разделяет их самоослепления. Мое смирение проистекает не из того, что я имею низкое мнение о себе, а из того, что имею высокое мнение о других. Большинство моих друзей морально лучше меня, а если говорить о таких коллегах, как Шекспир и Толстой, то мне и в сладком сне до них не дотянуться. Но это меня не только не унижает, а наоборот возвышает — что я принадлежу к тому же цеху, хотя и на скромном двухтысячном месте. Это чувство одновременно и тренирует смирение, и укрепляет гордыню.

    - С чем, на ваш взгляд, связано падение интереса к чтению у современных людей? Только ли с тем, что в советские времена это было принято, и все старались соответствовать?

    - Принято было соответствовать только в образованной среде, которая имела возможность жить духовной жизнью в рабочее время. Сейчас и эта среда сильно скукожилась, и рабочее время сильно интенсифицировалось, к тому же часто на нескольких работах, да и количество примитивных развлечений невероятно возросло. Люди хотят «отдохнуть» и не понимают, что, читая хорошую литературу, мы не просто на время отвлекаемся от своих проблем, но и набираемся сил для борьбы с этими проблемами. Хорошая литература наделяет людей животворной иллюзией высокого смысла их жизненной борьбы.

    - Зачем человеку, не склонному к фантазированию, читать? Может ли быть так, что чтение – это достаточно элитарное занятие, и не стоит его так уж пропагандировать?

    - Людей, не склонных к фантазированию, не существует, — это родовой признак человека фантазирующего. Это единственное, что нас качественно отделяет от животных, — готовность и стремление служить воображаемым целям. Но люди ординарные заимствуют эти цели у окружающей среды — все работают, и они работают, все воруют, и они воруют, — а натуры аристократические желают чего-то более высокого. Вот для них и существует высокая культура. Это один-два процента общей массы, как и, скажем, люди с хорошими математическими способностями. Но именно они и составляют главную ценность всякого народа, до них-то пропаганде и нужно добираться. Это нужно прежде всего для них самих, иначе их будет точить экзистенциальная тоска, но это нужно и для развития литературы как экономической отрасли. Высокую культуру во все времена поддерживала аристократия, и демократическому обществу остро необходим ее аналог, иначе оно скатывается в жлобократию. Я давно проповедую необходимость Аристократической партии. Наполовину в шутку, но только наполовину.

    - Сегодня люди стали меньше читать, но парадоксальным образом появилось много тех, кто пишет. Как вы относитесь к этой тенденции?

    - Когда пишущими движет желание поделиться какими-то важными знаниями, что-то важное воспеть или проклясть, отношусь самым сочувственным образом, если даже у них это плохо получается. А если им хочется только внимания к себе, восхищенного или негодующего, то это не просто противно, но еще и вредно — они топят настоящую литературу в болоте сладких или гадких помоев. Но это неизбежное следствие индивидуализма и гуманизма — человек хорош не потому, что стремится к каким-то высшим образцам, а он хорош изначально, какой он ни есть. Ну а раз я так хорош, так и лопайте меня.

    - Кого из современных прозаиков вы для себя выделяете, за чьим творчеством следите? А поэтов?

    - Московских знаменитостей и так все знают, а в Питере, к сожалению, я хорошо знаю писателей только старшего и среднего поколения — мы следим друг за другом, обмениваемся книгами, — это Гордин, Кураев, Попов, Арно, Бояшов, Крусанов, Крыщук, Колина, Мейлахс, Москвина, Носов, Орлов, Филиппов, Шпаков недавно ушедший из жизни так внезапно, до сих пор не могу смириться…

    А из молодых знаю только Киру Грозную и Антона Ратникова, наследника Довлатова, лауреата премии журнала «Нева». Нам очень не хватает конференций молодых писателей, на которые была так щедра советская власть.

    Поэтов же знаю лишь тех, с кем пребываю в приятельских отношениях. Наверняка их больше, уровень поэтической культуры чрезвычайно возрос, но мне хорошо известны Кушнер, само собой, Вольтская, Гранцева, Григорин, Елагина, Знаменская, Илюхина, Левитан, Машевский, Пурин, Танков, Хохлова, Яснов…

    Тоже только что узнал о его смерти, такая вот пошла жизнь. Он был и поэт прекрасный, и переводчик, и человек совершенно прелестный.

    Надеюсь, не очень омрачил наш разговор, но хочется вспомнить Мишу добрым словом.

    - С кем из писателей прошлого вы бы хотели встретиться и поговорить? С кем из них и почему вы чувствуете родство?

    - Когда-то я боготворил Чехова, потом Толстого, но я бы в их присутствии не посмел и рот открыть. А вот с Герценом поговорил бы.

    - Какое место в вашей жизни занимает любовь к женщине?

    - Отвечу цитатой из «Интернационала дураков».

    «Любовь как будто открывала форточку в высокое и бессмертное, и я не собираюсь просить прощения за эти высокие слова — довольно я их стыдился! Я начинал ощущать свою причастность к грандиозной сверхшекспировской трагедии, именуемой История Человечества, — и утрачивал страх перед миром. Не страх смерти или страх боли, но страх ничтожности. Когда я переставал ощущать себя ничтожным, я бестрепетно открывал грудь сверкающему ланцету хирурга и, посвистывая, скользил по мокрому тросу над беснующейся горной речкой. Зато когда я утрачиваю дар думать о себе высокими словами — в какую раздавленную дрожащую тварь я тогда обращаюсь!.. Но — высокими и бессмертными бывают лишь бессмертные выдумки, лишь они способны воодушевить и утешить нас, и чудодейственная сила любви заключается в том, что она подключает нас к неясной, но оттого не менее реальной сверхчеловеческой сказке, незримо окутывающей наш мир, который погибнет, когда перестанет грезить.

    Как это ей, любви, удается, — не знаю, не знаю, в какую еще более высокую сказку мы ее вплели, но по ее ниточке мы каким-то чудом проникаем в иной мир, вернее, тот же самый, но предстающий нам как высокий и бессмертный».

    - Чем, на ваш взгляд, женщины отличаются от мужчин? Хорошо ли вы понимаете женщин?

    - Женщины, мне кажется, более склонны доверять фантазии, то есть они более человечны. Правда, женщины же мне и говорили, что я в своей прозе их слишком идеализирую, но, видимо, так и должно быть — мужчины идеализируют женщин, женщины мужчин, это и есть фундамент любви. В «Свидании с Квазимодо» я изучал бытовой мир героини, как этнографы изучают экзотическое племя, но никакими низкими помыслами я ее не наделил — и не знаю их, и, видимо, не очень-то хочу знать.

    - Если бы вы оценивали этот мир как художественное произведение, как бы он вам показался? Что бы вы предложили в нем исправить?

    - Нагромождение ужасов и красот, и никакого смысла. Поубавил бы апломба, — мне кажется, это едва ли не главная причина всех социальных бед. А в мире природы уничтожил болезни и страх смерти, если уж вечная жизнь невозможна. Хотя почему бы и нет — люди должны жить вечно.

    - Над чем вы сейчас работаете?

    - Обдумываю роман о ленинградских писателях, которые ярко начинали в двадцатые и сошли в полное ничтожество. Я вижу в их судьбах трагедию, а не повод для обличения. Пока погружаюсь в материал, и конца этому не видно — каждая прочитанная книга порождает три новых. Но я это люблю, мне почти все равно, что изучать, — в мире все интересно.

    - Какую книгу вы сейчас читаете?

    - Я всегда читаю несколько книг параллельно. Сейчас у меня в работе письма Зощенко его жене и «Оттепель: события» — свидетельства об «оттепельных» годах, собранные Сергеем Чуприниным. И то, и другое захватывающее чтение.

    - Спасибо!

    Беседовала Надя Делаланд

    Александр Мелихов - Тризна обложка книги

    Похожие статьи