Содержание

    Драматург и лектор, колумнист и куратор «Гоголь-центра», педагог и журналист Валерий Печейкин теперь еще и прозаик – в издательстве «Эксмо» вышел сборник «Злой мальчик», и эти тринадцать небольших остроумных глав обо всем на свете не просто отсылка к великому русскому драматургу и писателю, но любопытный срез современности, выросший из заметок в фейсбуке, дневниковые записи внимательного и саркастичного свидетеля карантина и принятия поправок к Конституции, словом, новой реальности.

    Мы встретились с Валерием и поговорили о Чехове, злых и добрых мальчиках, хипстерах, «Гоголь-центре» и обо всем, что волнует сегодня человека с фантазией.

    Валерий Печейкин700-min (1).jpg

    - Валерий, поздравляем с выходом сборника! Не избежать вопросов про злого мальчика и вишневый сад наслаждений. Сколько в вашей жизни Чехова – в людях, в профессии, в собственном мировосприятии? Антон Павлович – эталонный драматург или просто любимый автор?

    - Признаюсь, я очень плохо понимаю пьесы Чехова. Вернее, понимаю, но не могу назвать их «своими». Но это, очевидно, моя проблема, а не Антона Павловича. А вот его рассказы я очень люблю. Они собраны как айфон – деталь к детали, слово к слову. Просто невероятное мастерство. И это не просто «владение словом», а владение собой. Чехов как никто другой понимал, что хочет сказать, и видел ограниченность самих слов, языка. За это я его очень люблю. А рассказ «Злой мальчик», один из его блестящих текстов, – он про мальчика, который наблюдал за целующейся парочкой и потом шантажировал влюбленных. В конце парень с девушкой женятся и с наслаждением дерут мальчика за уши. Все это, на мой взгляд, идеальная метафора отношений писателя и читателя, превращающегося в критика. Жду, когда мне оторвут уши.

    - Кругом написано, что «Злой мальчик» – ваша первая книга. А как же сборник пьес «Люцифер»?

    - Вероятно, так говорят, потому что пьесы, в понимании читателей, это «не литература», «не книга». Пьесы практически никто не читает, а вот прозу — в разы больше. Жаль, но это факт. Я сам, признаюсь, не люблю читать пьесы. Да и написаны пьесы не для чтения, а для постановки.

    - Для кого написан «Злой мальчик»? Какой вы видите свою читательскую аудиторию? Чем она отличается от зрительской?

    - Ко мне часто перед спектаклем подходят, чтобы подписать книжку. Поэтому, к счастью, эти две аудитории пересекаются. У меня и моего инстаграма есть своя внутренняя статистика, которая показывает, что большинство читателей – это читательницы. С удивлением я узнал, что меня, в основном, читают женщины. Но потом это удивление быстро прошло, ведь искусством интересуется больше женщин. Мужчины его чаще создают. Но сегодня эта тенденция начинает меняться. Меня лично это очень радует. Женщины это «свежая кровь». Хотя это слишком патриархальная метафора... Скажу так: женщины — это свежее молоко. Кровь есть и у мужчин, и у женщин, а вот молоко — это женская сила. Есть кое-что, что умеют только они.

    - Блерб на обложке принадлежит Кириллу Серебренникову. Вы много работали вместе? Что было самым запоминающимся?

    - Мы много работали и продолжаем работать в одном театре – «Гоголь-центре». В следующем году нам уже 8 лет. Самым запоминающимся событием этого года, конечно, был финал суда по «театральному делу». Абсолютно кафкианскому. А самой запоминающейся была работа над спектаклями «Кафка» и «Сон в летнюю ночь». Очень надеюсь, что они скоро вновь появятся в репертуаре.

    - Расскажите об акции «Быть Кириллом Серебренниковым» и вашей роли в ней. Большой был резонанс?

    - Резонанс был даже слишком большой. Я придумал эту акцию вместе с режиссером Артемом Фирсановым. Мы снимали ее на театральной площадке NOL Project, которой больше нет. Как и самого «дела Серебренникова». Оно закончилось в этом году. И это, конечно, одно из главных событий года. Ведь три года дело все время «висело в фоновом режиме» моей головы. Моей и моих коллег. И если мы от чего-то устали, то не от коронавируса, а от бесконечных судов. Но я даже не могу представить, как устал от них сам Серебренников. Собственно, наша акция была приглашением встать на его место и произнести его слова.

    - С кем из режиссеров вы уже поработали и с кем хотели бы?

    - Я работал с Серебренниковым и Лунгиным, Меньшиковым и Диденко, Беркович и Горчилиным, Азаровым, Шагаловым, Баталовым, Муравицким... Всех перечислять? Кстати, с точки зрения новой этики, я должен называть всех по именам, чтобы указывать гендер или отделять жену от мужа, как например, Роберта Шумана от Клары Шуман. Мне бы хотелось снова поработать с Горчилиным, когда он будет снова снимать кино. Это я так ему подмигиваю, пользуясь интервью...

    - Как вы пришли в «Гоголь-центр»? Что бы хотелось изменить, привнести новое?

    - Больше всего мне бы хотелось, чтобы в «Гоголь-центр» сначала вернулось старое – это возможность пускать хотя бы половину зала. А лучше весь. Потому что ситуация с «коронавирусной четвертью» (разрешено продавать билеты только на 25% мест) ударила по театрам очень сильно. Я уже молчу о том, что для многих артистов «елки» – это важный источник заработка. Есть анекдот, в котором провинциального российского актера приглашает на съемку Тарантино. Актер с радостью соглашается, а потом узнает, что съемки в конце декабря и говорит: «Извините, не могу: у меня в это время елки».

    - Вы считаете проекты центра конечной точкой или не исключаете возможности создания собственного театра?

    - Могу сказать точно: я никогда не буду заниматься собственным театром. Как я никогда, например, не открою свою птицеферму. Разводить живые существа, чтобы их потом убивать и есть – я к этому не готов. Во многом я до сих пор отношусь к театру как зритель: прихожу в него и жду, когда мне «сделают красиво». Я знаю, что внутри театральной машины много жестокости, как и на птицеферме жестоко обращаются с птицами, чтобы я поел фрикасе. Но я люблю фрикасе, пока не вижу куриной смерти. А если увижу, у меня пропадет аппетит. Так и с театром: люблю его издалека. И чем он дальше, тем прекрасней.

    - Искусство должно давать мгновенный отклик на острые события? Когда вы пишете, что вами движет – давний замысел, наболевшее, некая абстрактная идея?

    - Движет все вместе: и желание сказать что-то давнее, и стремление привести это к «абстрактной идее», чтобы другой человек меня понял. Ведь у всех нас разный опыт, но есть некие универсальные пересечения. Например, в ближайшее время таким пересечением станет Новый год. Все его ждут, и всем немного грустно, когда он наступает. В нем сходится все сразу – событие, замысел, идея.

    - Вы колумнист, и педагог, и драматург, и писатель, и блогер. Это неделимая личность или множественные умы Валерия Печейкина?

    - На самом деле все люди больше одного занятия. И чем быстрее выйдешь за пределы «дела жизни», тем лучше начнешь в нем разбираться. Например, драматургия становится намного яснее, когда смотришь на нее «из прозы». И наоборот. Ведь все познается в сравнении. Поэтому сравнивать обязательно нужно.

    - Какая область еще не освоена, но очень хочется?

    - Музыка. Я подхожу к ней очень осторожно, так как очень люблю. Например, недавно я вместе с режиссером Артемом Фирсановым работал над фильмом «Родина-мать» для центра Вознесенского. И музыку к нему сделал я сам при помощи нейросети MuseNet. Это один из самых вдохновляющих и важных опытов последнего времени.

    - О чем драматург должен говорить обязательно и каких тем не касаться никогда?

    - Для меня здесь все просто: нужно защищать слабых, пока они слабы. В этом смысле все в некрасовской традиции. Но как только слабый наберет силу, его самого критиковать. Что касается темы, которой «нельзя касаться», то мне сложно ее назвать. Потому что если вы можете что-то помыслить, то это уже становится темой обсуждения. Даже наедине с собой.

    Есть темы, которые я лично не хочу разрабатывать. Одна из таких тем называется «парень влюбился в девушку». И Шекспир, и вся индустрия развлечений рассказывает эту замечательную историю тысячу раз в день. Поэтому я не берусь за темы, которые легко прозвучат и без меня. Я не могу назвать себя романтиком, и поэтому мне с трудом даются истории, где все завязано на любовной страсти. Как в сериале «Яблоневый сад», где героиня кричит: «Да я люблю тебя!». Я так просто не умею.

    - В книге есть текст о хипстерах в раю. Строго говоря, термин «хипстер» появился без малого сто лет назад – «те, кто в теме». А вы хипстер, Валерий? К какой субкультуре себя отнесете?

    - Да к той же самой! Только не могу назвать себя настоящим хипстером, так как у меня нет ни айфона, ни макбука. У меня андроид и виндоус. Я, скорее, гик: человек, который любит технические новшества, но очень избирательно.

    - Какой из известных сюжетов хотелось бы переложить в пьесу, но все время что-то отвлекает?

    - Таким сюжетом до недавнего времени была история Фауста. Но не в изложении Гете, а в версии Иоганна Карла Шписа. Именно по ней, например, Шнитке написал свою знаменитую «Фауст-кантату». Так вот, отражением этой истории стал спектакль «Человек без имени» по мотивам писателя Владимира Одоевского, которого современники называли «русским Фаустом». Это моноспектакль Никиты Кукушкина, для которого я написал текст. Надеюсь, премьера состоится в феврале 2021 года в «Гоголь-центре». Во всяком случае я отдал этому спектаклю часть своей души и мечтаю, чтобы вскоре на него начали продавать билеты.

    - Что попросите у Деда Мороза в этом году? 2020-й отучил вас строить планы или не поколебал душевного равновесия?

    - На самом деле именно этот год принес мне настоящее душевное равновесие. Мне повезло остаться этой весной наедине с собой, а не с семьей, детьми, собакой – как выпало некоторым. И наедине я вдруг понял, что я неплохой человек. И довольно интересный. Собственно, моя книга – это такая попытка рассказать другим о радости быть именно тем, кем ты являешься. Знаете, как иногда кошка заходит в комнату и «просто сидит». Так вот, она не просто сидит! Она принесла себя как бриллиант, чтобы вы ей любовались. Это мы просто сидим, а она сверкает.

    Похожие статьи