Содержание

    Недавно в издательстве АСТ у писателя и режиссера документального кино Максима Гуреева вышла биографическая книга «Сергей Довлатов. Остановка на местности». Как сложилась книга, кому она адресована, планирует ли автор продолжить работу над ней в качестве режиссера? Максим Гуреев ответил не только на эти вопросы, но и рассказал о своем отношении к алкоголю и современному российскому кинематографу, мы с разной степенью беглости прошлись и по другим книгам Гуреева, коснувшись его предпочтений в поэзии и современной прозе, а также его опыта открытия выставки Д.А. Пригова, с котором Гуреев был знаком лично.  

    Гуреев700-min.jpg

    - Почему именно Довлатов? Что он лично для вас значит?

    - Просто тут все сошлось – мой интерес к личности и творчеству Сергея Донатовича и планы издательства АСТ. Довлатов – это прежде всего язык и стиль. Не сюжет, не злободневность, не политическая ангажированность, а именно точный, выверенный язык и стиль письма. В русских писателях меня всегда привлекало именно это.

    - Пока вы собирали материал и писали книгу, какой образ Довлатова у вас сложился? Отличается ли этот образ от того, который был у вас до этого?

    - Как и у всякого читателя Довлатова, его образ в первую очередь сложился у меня исходя из его текстов. Однако по мере работы над книгой стало ясно, что Сережа из «Заповедника» или «Зоны» и Сергей с улицы Рубинштейна или с Форест-Хиллс – разные люди. По сути книга и построена на противостоянии этих двух Довлатовых, драматическом конфликте двойников, каждый из которых был уверен, что подлинным является именно он.

    - В книге монтаж эпизодов очень кинематографический (кстати, в вашей книге о Бродском – мы поговорим о ней ниже – этот прием еще сильнее выражен). Когда в клинике особисты предлагают опустившемуся брату Довлатова стать двойником писателя и вместо него отправиться в США, «добрый следователь» спрашивает, где сейчас Сергей, ему отвечают, что он подъезжает к Луге, и в следующем абзаце Сергей просыпается от того, что ударяется лбом о поручень переднего сидения автобуса. Потом, правда, история с двойником оказывается сном Довлатова, но мы уже жалеем о тех перспективах развития сюжета, которые она давала. Можно ли сказать, что вы писали книгу с прицелом на экранизацию? Планируете ли вы сами это когда-нибудь снять как режиссер?

    - Конечно, нет. Творческая (не идеологическая!) несвобода нынешнего игрового кино едва ли может дать такую возможность. Хотя фильм Германа-младшего неплох.

    - В одном из своих интервью вы сказали, что российского игрового кино сейчас нет. Есть ли у него какие-то перспективы возникновения и с чем вы их связываете?

    - Да, кино как интеллектуального продукта сейчас не существует. Существует, если угодно, «зриво», некие продюсерские аудиовизуальные проекты, нацеленные на освоение бюджетов и побитие рейтингов. К кино это не имеет никакого отношения. Удивительно, что у нас так быстро забылись Параджанов и Тарковский, Климов и Соловьев, Муратова и Сокуров, Герман (старший) и Шепитько, Иоселиани и Авербах… список можно продолжать. Кажется, что утрачена школа. И это безвозвратно…

    - Как вы считаете, что в человеке предрасполагает его к тому, чтобы спиться?

    - Экзистенциальный вопрос. Думаю, тут много привходящих – наследственность, черты характера, обстоятельства. Думаю, точнее на этот вопрос ответит врач-нарколог.

    - Как вы относитесь к алкоголю? Что дает писателю состояние опьянения?

    - Хорошо отношусь… Не только писателю, но и машинисту, режиссеру, врачу, художнику и т.д. алкогольное опьянение дает возможность уйти от «невыносимой легкости» бытия. Другое дело, что неизбежно наступает отрезвление, и все возвращается снова… Видимо, поэтому те же писатели (вспоминаются советские гиганты) пьют (пили) безостановочно. Но тут уже возникает вопрос о возможностях организма, и этот вопрос становится подчас роковым.

    - На ваш взгляд, мог ли случиться Довлатов-писатель, если бы Довлатов-человек не пил?

    - Скажу честно, ответа на этот вопрос у меня нет. Сам залог «если бы» нахожу сомнительным и не имеющим к реальности отношения.

    - Когда вы упоминаете Бродского, вы делаете постраничную сноску, в которой лаконично поясняете, что это поэт. В связи с этим у меня возникает вопрос о целевой аудитории книги. Кому она адресована? Тем людям, которые не знают, кто такой Бродский?

    - Это формат издания. В книге упоминаются различные персонажи (Бродский в том числе), и все они имеют свою краткую аннотацию.

    - Есть ли у вас образ вашего идеального читателя?

    - Думаю, что нет. Кто-то может быть в восторге одновременно от Водолазкина и Джойса, кто-то уверен в том, что кроме Дины Рубиной и Дмитрия Быкова в русской литературе ничего не было и нет, а кто-то, осилив еще в школьные годы Тургенева, думает, что читать на русском языке больше нечего. Все индивидуально и факультативно. Писатель пишет, потому что он пишет, а не потому что каждый день думает о том, кому он понравится, а кому нет. Уверен, что «свой» читатель всегда придет. Просто это нужно понимать, относиться к этому философски и не превращать в идефикс.

    - Когда речь заходит о коммунальном быте, о комнате, в которой маленький Сережа жил с матерью, вы цитируете слова Бродского про полторы комнаты. Расскажите о своей книге «Иосиф Бродский. Жить между двумя островами», которая вышла в АСТ в 2017 году.

    - Когда возникло предложение написать о Бродском, безусловно, был смятен. Количество монографий, воспоминаний об Иосифе Александровиче, исследований его творчества великое множество. Подумал, о чем смогу проговорить в этом многоголосом и гигантском хоре? И как смогу это сделать? Книга в большей степени посвящена ленинградскому периоду жизни поэта – откуда он пришел, кто были его родители, его окружение, его первые шаги на литературном поприще. Более того, книга построена, как античная трагедия, что позволяет подчеркнуть столкновение двух фантастических эпосов – советской жизни и мировой классической литературы. Достойное противостояние, на мой взгляд.

    - Вы начинаете книгу с вопросов полиции и ответов супруги Бродского относительно обстоятельств его смерти. В них есть некоторые несостыковки (лежал на спине или на животе, очки были на столе или разбитые лежали на полу), которые, впрочем, легко списать на естественное состояние Марии после пережитого. Видите ли вы в этом эпизоде нечто мистическое или криминальное? Почему вы выбрали отправным пунктом книги смерть?

    - Для художника, особенно такого масштаба и уровня, как Бродский, смерть не является чем-то табуированным. Она есть часть бытования, творчества, сюжета, она обыденна и повседневна. Эпизод с допросом возник, скорее, на визуальном уровне. Я увидел начало этой истории именно таким – интригующим, в чем-то киношным, позволяющим «размотать» повествование в обратную сторону, чтобы понять, откуда пришел этот человек, сумевший потрясти русскую литературу в ХХ веке. Согласитесь, что после Платонова и Маяковского, Блока и Ахматовой, Мандельштама и Горького, Шолохова и Трифонова сделать это было крайне затруднительно.

    - Ощущаете ли вы жизнь Иосифа Бродского как древнегреческую трагедию?

    - «Я хочу, чтобы вы отметили различие между устрашающим и трагическим». В этих словах Бродского – ответ на ваш вопрос. Во многом это была игра в трагедию. Хотя, как известно, грань между игрой и явью очень легко стирается.

    - Недавно в Петербурге открылась мемориальная квартира Бродского. Были ли вы там? Нравится ли вам идея сделать пустое пространство, без мебели?

    - Увы, нет. Не удалось туда вписаться. Была постоянно закрыта. Оперировал многочисленными фото и видеоматериалами, сделанными там. Да и представление о настоящей ленинградской коммуналке имею неплохое.

    - Сейчас многие гордятся тем, что не любят Бродского. Другие отдают ему должное, но, как бы извиняясь, прибавляют, что, конечно, он холодный и стихи его умственные. Есть и третьи, которые восхищаются, но на фоне первых и вторых в этом уже читается некий вызов. Как вы считаете, с чем связана эта мода?

    - Как говорил Битов – «у нас любить умеют только мертвых». От себя добавлю: «И показно не любить тоже умеют только мертвых». Порой подобные выпады связаны исключительно с тем, чтобы обратить на себя внимание.

    - Как вы сами для себя определяете место Бродского в литературе?

    - В русской литературе его место величественно и неоспоримо.

    - Какие поэты для вас находятся на одной доске с Бродским?

    - Как понимаю, речь идет о его современниках. Безусловно, Виктор Соснора, Дмитрий Бобышев, Белла Ахатовна Ахмадулина, Олег Чухонцев.

    - Вы какой-то невероятной продуктивности писатель, потому что в том же 2017 году, но уже в издательстве «Эксмо», у вас вышла еще одна книга о поэте: «Пригов. Пространство для эха». Расскажите об этой книге, о своих взаимоотношениях с поэзией Пригова и его перформансами, об одноименной выставке.

    - Дмитрий Александрович Пригов – это отдельный континент, вселенная. Мы познакомились с ним в 2007 году на съемках моей документальной картины «Москвадва», хотя, разумеется, знал Пригова и читал его с середины 80-х. Через десять лет после его кончины возникла мысль написать о ДАПе книгу, причем не стандартную биографию, что и понятно, а некое концептуальное повествование об этом человеке. В основу сюжета были положены наши с Дмитрием Александровичем прогулки по Москве. «Меня можно считать коренным москвичом», – любил повторять он. Вот вокруг этих хождений и выстраивается рассказ об этом удивительном человеке, масштаб личности которого, уверен, еще не осмыслен полностью. Касательно выставки в галерее «Беляево» (Дмитрий Александрович жил в тех краях) могу лишь добавить, что я выступил ее куратором, но нынешние карантинные времена не пошли ей на пользу, она была закрыта и, увы, ее мало кто увидел.

    - А вы ведь пишете биографии не только о писателях – у вас же есть биографическая книга и о физике: «Альберт Эйнштейн. Теория всего». Что вас привлекает в жанре биографии?

    - Чтобы быть точным, следует добавить также ЖЗЛ «Уточкин» в «Молодой гвардии» (спортсмен, авиатор, литератор) и книга о фотографе Сергее Михайловиче Прокудине-Горском в АСТ. Дело в том, что повествования о столь масштабных личностях позволяют мне погрузиться в ту или иную эпоху без специальных методологических и механических ухищрений. Просто я открываю для себя и читателя, смею на это надеяться, эпоху, ее звучание и состояние, что очень важно для формирования стиля повествования. Ведь, как говорит Саша Соколов: «самое главное – это интонация». По крайней мере, для меня это очень важно.

    - Вот уже просто упомяну еще две ваши биографические книги «Вселенная. Тарковские: Арсений и Андрей» и «Булат Окуджава. Просто знать, и с этим жить». А спросить хочу напоследок о книге повестей «Тайнозритель» – чем объединены повести?

    - Это третий сборник повестей, вышедших в разные годы в журналах «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Новый мир». Так или иначе каждый писатель пишет о чем-то одном. Мне интересно соотношение воспоминаний и времени, реальности и фантазии, парадоксальности человеческого сознания и его зацикленности на себе. Наверно, это и объединяет данные тексты.

    - Кого из современных прозаиков вы для себя выделяете?

    - Список невелик – Саша Соколов, Андрей Битов (увы, недавно ушедший), Владимир Сорокин, Леонид Юзефович.

    - Что вы сейчас читаете?

    - Сейчас перечитываю рассказы Паустовского. Всегда рядом Платонов и Кафка. «Солнце» Юрия Арабова произвело на меня сильное впечатление.

    Беседовала Надя Делаланд

    Похожие статьи