Содержание

    С писателем, редактором, журналистом, лауреатом премии «Большая книга» Юрием Буйдой мы побеседовали о его новом романе «Сады Виверны», вышедшем только что в издательстве АСТ, и попутно коснулись тех вопросов, которые автор в нем поднимает, а именно: как связаны прекрасное и ужасное, христианская любовь и земная, мужчина и женщина, история и современность, а также – в каком романе Юрий рассказывает о своей первой влюбленности, что он сейчас читает, что сильнее всего поражает его в человеке и человечестве и кто такая Виверна.

    фото700-min.jpg

    - Эпиграф из Рильке, предпосланный первой новелле «Садов Виверны», гласит: «Прекрасное – то начало ужасного, которое мы еще способны вынести». Насколько широк диапазон вашей выносливости в этом смысле?

    - Эта выносливость зависит от характера человека, его интеллектуального и духовного опыта, таланта наконец. Думаю, выносливостью в этом смысле я мало чем отличаюсь от большинства писателей, а если чем и отличаюсь, так это индивидуальностью. Впрочем, в романе «Вор, шпион и убийца» я попытался рассказать об этом довольно подробно…

    - На гербе монастыря виверна, попираемая братьями-лекарями, символизировала болезнь. Символ чего для вас Виверна?

    - Вообще-то это одно из воплощений библейского Змия-соблазнителя, так что тут, надеюсь, все более или менее ясно.

    - Местные люди называют диковинных людей, которых привозят в монастырь, «виви», плюс Сады Виверны получили свое название от горы Монвиверна, на вершине которой стоит обитель. Связываете ли вы звуковой облик Виверны с латинским инфинитивом vivere – жить?

    - Да, если не забывать, что в жизни добро и зло – это нередко одно и то же.

    - У меня возникает еще много звуковых аллюзий разной степени точности – начиная от игрового псевдонима Владимира Набокова (помню из нашего прошлого интервью, что вы не любите его) – Вивиан Ван Бок и, заканчивая фрейдовским Wiwimacher из анализа фобии пятилетнего мальчика. Вы предполагали подобную множественность ассоциаций, возникающих в сознании читателя? Если да, то на что она, на ваш взгляд, работает?

    - М-м… я не настолько хорошо знаю Набокова и Фрейда, но хотел бы напомнить, что Вивиани – фамилия известная, именем одного из них, французского политика, названа площадь в центре Парижа.

    - Чем объединены для вас Рим эпохи барокко, Франция времен Революции и Россия начала XX века, последовательно обозначенные в трех новеллах, составивших роман?

    - Бессмысленно говорить об Эросе истории – боги молчат, пока люди бездействуют. И главными действующими лицами романа являются вовсе не боги, а люди, захваченные Эросом. Их судьбы, сплетающиеся в истории, и объединяют эпохи и страны.

    - В каком соотношении в романе находятся правда и вымысел? Много ли вы работали с архивными документами?

    - Архивы тут, в общем, и не нужны. Чтобы придать достоверности месту и времени действия, нужно, мне кажется, внимательно читать книги – их тьма. Ну и историческая деликатность требуется, как бы странно это ни прозвучало в связи с фантазиями автора.

    - Беседы о книгах в первой новелле отсылают читателя к «Имени розы» Умберто Эко и к джойсовскому «Улиссу». Удивительна история, которая была мне неизвестна, об учителе Данте, помещенном автором в один из кругов ада за тайную содомию, но при этом внутри текста, так сказать, лирическим героем – оправданного. И тут парадоксальным образом меняются местами наши представления о божественном и человеческом. В Данте-писателе, придерживающемся божественного закона, оказывается больше человеческого, чем в Данте-персонаже, идущем на поводу у милосердия и любви, и тем самым попадающим в Божественное. Что для вас ближе – закон или благодать, если использовать христианскую терминологию?

    - Эту историю напомнил мой друг Сергей Леферт, с которым мы обсуждали Комедию. Его размышления о Данте-поэте и Данте-персонаже помогли, как мне кажется, передать «нестандартность» мышления инквизитора дона Чемы и, хочу надеяться, придали глубину любовной линии.

    - Вы ссылаетесь на то, что древние греки считали красоту и добро синонимами. Было даже специальное слово калокагатия, обозначающее это внешнее и внутреннее совершенство. Как вы думаете, насколько внешнее выражает внутреннее и насколько внутреннее может проступать сквозь внешнее и менять его? «Мы живем во времена, когда все не то, чем кажется, Мазо...»?

    - Прекрасный человек не может быть злым, преступным – примерно так понималась калокагатия, когда судили Фрину, представшую перед судом обнаженной. То есть для греков внешнее и внутреннее в данном случае составляли неразрывное целое. Эпоха барокко (да и Ренессанс, если на то пошло) изменила это соотношение, а романтики вслед за Гюго исповедовали принцип «в безобразном – прекрасное». Это естественный ход мысли, следующей за расщеплением личности и атомизацией общества. Сила превратилась в красоту, чтобы в конце концов стать неврозом. И вот уже пятьсот лет мы живем в мире, где все не то, чем кажется…

    - Во всех ваших историях важную роль играет эрос. Ощущаете ли вы его как основную движущую силу во Вселенной? Есть ли нечто более значимое, на ваш взгляд?

    - Эрос многолик, и когда мы говорим о Христовой любви, где-то на дне ущелий возится и чавкает похоть…

    - Процедура под названием «сто гвоздей» в самом деле существовала или вы ее придумали?

    - Ну уж нет, не стану я открывать вам все секреты!

    - В вашем романе множество откровенных эротических сцен. Возможно ли сформулировать, чем отличается эротика от порнографии?

    - Это не ко мне – к ученым специалистам, к юристам. Меня эти различия никогда не интересовали.

    - В «Садах Виверны» женщины гораздо любвеобильнее и ненасытнее мужчин. Почему?

    - Потому что человеческий космос строится вокруг женщин – они его порождают, пестуют и охраняют, насколько хватает их сил.

    - Какими качествами должна обладать женщина, чтобы вы влюбились в нее? Должна ли она быть непременно красива, умна, добра, таинственна или весела?

    - Если позволите, я трусливо пропущу ваш вопрос мимо ушей.

    - Существенно ли, на ваш взгляд, мужчины отличаются от женщин?

    - Ну… мужчины не женщины, это да. Мужчины делают историю, женщины – ее сохраняют.

    - Помните ли вы свою первую влюбленность?

    - Чтобы не отнимать у вас время, сошлюсь на тот же самый роман «Вор, шпион и убийца», где главным персонажем выступает мой альтер эго. О чем он там только не вспоминает!..

    - Меняется ли со временем ваше отношение к состоянию влюбленности?

    - Ох, открою вам секрет. Я принадлежу к тайному и могущественному ордену, который объединяет людей, отрицающих второй закон термодинамики. Он гласит: теплота сама собой переходит лишь от тела с большей температурой к телу с меньшей температурой и не может самопроизвольно переходить в обратном направлении. Из этого следует, что душа, возможно, и существует, но бессмертия не может быть, а значит, Иисус не мог воскреснуть. Так вот, с возрастом я стал понимать, что человек – единственное существо на земле, которое может преодолеть этот закон, жить и любить поверх этого закона.

    - Насколько человек – машина, с вашей точки зрения?

    - Как-то никогда не задумывался об этом…

    - Как правильно переносить муки нечистой совести?

    - Если б знал, рассказал бы – и таким образом отменил бы историю человечества.

    - Что для вас самое удивительное в человеке и человечестве?

    - Способность жить поверх истории и ее законов.

    - Портрет большеголовой узкоплечей девушки в платье цвета терракоты, с синей шнуровкой на груди, с прямым пробором, который разделял каштановые волосы, и два вьющихся рыжих локона, спускавшиеся по обеим сторонам бледного лба – этот портрет, путешествующий из новеллы в новеллу – чем он приковывал внимание?

    - Отвечу цитатой из Андрея Тарковского о портрете Джиневры де Бенчи кисти Леонардо (а в книге речь идет именно об этом портрете): «Невозможно выразить то окончательное впечатление, которое производит на нас этот портрет. Невозможным оказывается даже определенно сказать, нравится нам эта женщина или нет, симпатична она или неприятна. Она и привлекает, и отталкивает. В ней есть что-то невыразимо прекрасное и одновременно отталкивающее, точно дьявольское. Но дьявольское – отнюдь не в притягательно-романтическом смысле. Просто – лежащее по ту сторону добра и зла. Это обаяние с отрицательным знаком: в нем есть что-то почти дегенеративное и… прекрасное».

    - Перечисление перед каждой новеллой действующих лиц с их краткими характеристиками на манер пьесы – это такой игровой прием? На что он работает – усиливает драматичность, пародирует ее?

    - Да я просто кайф ловил, когда перечислял персонажей!

    - Главный герой второй новеллы выдает себя за своего смертельно раненного друга, а потом бессознательно начинает прихрамывать, как он. Всякая ли попытка обмануть другого оборачивается против обманщика? Или для этого необходим особенный склад – артистический, со склонностью к самовнушению?

    - Ну герой второй новеллы друга как раз не обманывает, потому что друг уже мертв. А хромота в книге, если вы заметили, нечто вроде знака, наполненного эмоциями.

    - Третья новелла начинается со смерти Достоевского. Что для вас значит этот писатель?

    - Когда-то я считал, что он превыше всех в мире, сейчас так не думаю. Но это не значит, что Достоевский умалился. Это я изменился.

    - То, как каждая последующая история превращает предыдущую в книгу, в каком-то смысле подает нам не худшую идею бессмертия. Думаете ли вы о бессмертии, когда пишете?

    - Когда я пишу, то думаю о том, о чем пишу. А бессмертие души для меня, человека верующего, непреложный факт.

    - Что вы сейчас читаете?

    - Что под руку попадет. Сафона, Кизи, Ходасевича, Поплавского, Свонсона… (О своих любимых книгах Юрий Буйда рассказал в разделе «Рекомендации» - прим. ред.)

    - Кого из писателей-современников вы для себя выделяете?

    - О живых писателях – нет, ни слова.

    - Над чем вы сейчас работаете?

    - Замыслов много, но пока не работаю, а дурью маюсь: надо остыть после «Садов Виверны», уж больно много кровушки эта книга у меня выпила.

    Беседовала Надя Делаланд

    Юрий Буйда - Сады Виверны обложка книги

    Похожие статьи