Содержание

    Евгений Водолазкин – едва ли не самый читаемый и обсуждаемый сегодня российский писатель. Будучи доктором филологических наук и специалистом по древнерусской литературе, Евгений Германович дебютировал как писатель в 2010 году с романом «Соловьёв и Ларионов». Известность ему принесли романы «Лавр» (2012) и «Авиатор» (2016). “Лавр” стал многократным лауреатом литературных премий, включая премии “Ясная Поляна” и “Большая книга”, а также вошел в топ-10 лучших книг о Боге по версии британского издания The Guardian. В начале этого года в издательстве Редакция Елены Шубиной у писателя вышел роман “Брисбен”.

    Слушать подкаст: 



    По традиции, начнем с блица – это пять коротких вопросов, на которые вы отвечаете не задумываясь. В чем ваша суперсила?

    Не думаю, что ко мне применимо слово "суперсила", но если речь идет о каком-то источнике, то это Бог.

    Ваш жизненный девиз

    Я его в разные годы по-разному формулировал, но нашел окончательную формулу, принадлежащую преподобному Серафиму Саровскому: "Стяжи мир в себе – и тысячи вокруг тебя спасутся". Я стараюсь по мере сил этим словам следовать.

    Три качества, которые вы больше всего цените в людях.

    Доброта, честность и преданность.

    Три качества, которые вы не любите в людях.

    Зеркально: зло, когда человек настроен негативно по отношению к ближним, к дальним, к ситуации, бесчестность и предательство.

    Ваше представление о счастье. Что для вас счастье?

    Счастье – это когда все благополучно с близкими людьми.

    Социальный портрет писателя менялся вместе с эпохой. Во времена Пушкина писатель – это прежде всего просветитель, во времена Толстого и Достоевского – это мессия и суперзвезда, во времена Солженицына – это мученик и диссидент. Как вы считаете, кто такой писатель в наше время?

    В таком распределении по десятилетиям и векам есть некоторая искусственность. Основная роль писателя, мне кажется, сохраняется начиная с XIX века, когда наша литература наконец вышла из ученического периода. Точнее, вышла из периода перехода от Средневековья, ориентированного на Византию, и встала на другие, западноевропейские рельсы. Вот тогда писатель действительно стал очень важным лицом в нашем обществе. Его называют у нас красиво – "властитель дум".

    Сейчас эта роль возобновилась после некоторой паузы в 90-е и начале 2000-х годов. Здесь можно рассуждать о причинах, но это могло бы превратиться в целую лекцию. Скажу только одно: у нас ситуация несколько отличается от западной. На западе писатель – это в значительной степени профессия, он – частное лицо. Общество там относится спокойнее к высказываниям писателей. Это, среди прочего, следствие разного положения церкви на западе и у нас. У нас церковь сосредотачивалась на делах духовных прежде всего, на окормлении верующих, в то время как на западе церковь в значительной степени влияла на социальную и на политическую жизнь. У нас этот сегмент бытия – социальная жизнь – курировался литературой.

    Иногда роль “властителя дум” брали на себя ученые. Например, Дмитрий Сергеевич Лихачев, но роль писателя всегда была очень велика.

    Уже в начале XIX века писательство стало у нас вполне профессиональным, а во второй половине этот профессионализм доходит в своем развитии до максимальной точки. В советское время дело осложнялось тоталитарным устройством государства.

    Вы, как писатель, какую социальную функцию несете? Это роль ловца или врачевателя душ человеческих?

    Я не чувствую себя ни врачевателем человеческих душ, ни их ловцом, потому что ловить души человеческие – это дело церкви. Я человек, который живет в своей стране и пишет о людях этой страны, и, мне кажется, что если мои книги кому-то помогают помогаю, то именно этим.

    Я избегаю строить из себя гуру или оракула. Это роль несколько забавная. Мне кажется, что писатель, который относится уважительно к своим читателям, должен здесь быть умеренным. Безусловно, есть великие люди, великие писатели, которые могли себе позволить давать советы. Например, Солженицын. Его советы были очень важны, и он имел право их давать. Но я не уверен, что нынешнее поколение способно дать равноценные Солженицыну советы. По крайней мере, я в себе такого не чувствую.

    Я полагаю, что задача моя, как писателя, гораздо скромнее – описывать неописанное. Светить своим фонариком, вырывая из тьмы невыраженности новые фрагменты бытия. Мы чувствуем многие вещи, но они не названы, и потому – не могут быть предметом осмысления.

    Если говорить о социальной, общественной роли писателя, то, мне кажется, писатель иногда может выражать свою точку зрения по общественно значимым вопросам. Я получаю иногда письма с просьбой вмешаться. Например, закрывают библиотеку или хотят на месте парка что-то построить. И я в таких ситуациях вмешиваюсь, но это вполне конкретные и понятные вещи. Во что я себе не позволяю вмешиваться, так это, например, в партийную борьбу. Я существую вне партий и вне политики. Но главное, что должен делать писатель, как ни банально это звучит, – хорошо писать. Потому что все остальное могут сделать другие.

    Я не считаю для себя возможным реагировать на каждое проявление общественного неудовольствия. Не только писатель, но и просто человек не должен реагировать на все подряд. Потому что если человек начнет реагировать на все, то он превратится в собаку Павлова и его слово девальвируется. Есть хорошая русская пословица – “на всякий чих не наздравствуешься”.

    Газеты после каждого значимого события начинают звонить, спрашивать, что вы думаете. Я иногда отвечаю, что я ничего не думаю. Есть много вопросов, по которым я просто ничего не думаю. В этих случаях, мне кажется, нужно воздерживаться от ответов.

    Ваше творчество это исповедь или проповедь?

    Хороший вопрос, потому что исповедь часто и является проповедью. Так называется одна из работ, посвященная протопопу Аввакуму (1620-1682 гг., священник Русской церкви, автор полемических сочинений – прим. ред.). Он написал свое житие – это была исповедь, но вместе с тем – и проповедь, которая призвана была исправить то, что ему казалось неподобающим.

    Я не могу сказать, что мои тексты являются исповедью или проповедью. Я не настолько открытый человек, чтобы исповедоваться перед всем миром. Исповедь мне кажется явлением очень личным, которые относится к духовным практикам, но не к литературе. Проповедь я тоже не допускаю в своих текстах, потому что, во-первых, никто меня не уполномочил проповедовать, а во-вторых, это не дело литературы. Проповедь – древний и почтенный жанр, но к литературе, в ее современном понимании, он отношения не имеет. Литература располагает другими средствами работы с жизнью, и, когда я вижу, что начинаю кого-то учить, я эти абзацы безжалостно вычеркиваю. Писатель должен описывать, а не проповедовать. 

    Вы верите в инаковость России, в ее особый путь?

    Я верю в особый путь любой страны. Нет двух стран, у которых был бы сходный путь. Есть, конечно, свой особый путь и у России. Есть и элементы инаковости, как некоторой противопоставленности другим странам. Иногда это положительные вещи, иногда не очень.

    Сейчас мы переживаем сложный момент, когда Россия противопоставлена западному миру, но, на мой взгляд, это скорее впечатление, чем реальное положение вещей. Мы очень похожи с западным миром как цивилизации, основанные на христианском базисе. Сейчас религиозная составляющая не так велика, но культура за века своего развития настолько пропиталась христианством, что, даже не подозревая этого, мы высказываем суждения на основании той нравственности, которая формировалась христианством. Это делает невозможным какое-то фундаментальное расхождение России и Запада.

    Год назад в издательстве НЛО вышла книжка "Особый путь" под редакцией Зорина и еще ряда компетентных людей. Они как раз пишут, что особый путь России во многом предопределен православной верой. Православная вера основывается на том, что Бог всепрощающ. Именно из этого следует вера в “авось” – можно наворотить любых дел, а Бог потом тебя обязательно простит, потому что он всемилостив и добр. В отличие от западной модели, в рамках которой, чтобы искупить определенное количество грехов, нужно заплатить определенное количество денег, или сделать такое же количество добрых дел. Не кажется ли вам, что здесь есть кардинальное различие?

    Да, есть свои особенности у Рима и Константинополя, к которым восходит западное и наше христианство. Я много лет занимался русским Средневековьем. Кажется, что оно очень отличается от западного, но если мы возьмем тексты и внимательно их прочтем, то увидим, что это такое взаимное перетекание. Допустим, историографические концепции во многом были взяты латинской литературой из византийской, из Юлия Африкана, Евсевия Кесарийского (263-339 гг., римский историк, отец церковной истории – прим. ред.) и других.

    Говорить о том, что наше представление о прощении так уж отличается от западного, я бы не стал. Как раз, мне кажется, что сама идея индульгенции упрощает работу с грехом, если действительно достаточно просто заплатить – и будет получено прощение. Я не думаю, что у нас более благостное отношение к прощению грехов, чем на Западе. Почитайте русские епитимийники (списки грехов с предписанными за них наказаниями) – и вам все станет ясно.

    Если же говорить о фундаментальных отличиях между Западом и нами в религиозной сфере, то они проявляются в большей степени в другом – в том, о чем я уже говорил: в большей или меньшей ограниченности церкви вопросами духовного окормления паствы, как это было на Руси и в России.

    Различия Запада и Востока можно выводить скорее из области социальной практики, чем духовной. Западный человек своей историей был приучен к большей персональной ответственности. Персоналистический подход культивировался на Западе всегда, и поэтому персональная ответственность до сих пор Западу более свойственна. У нас отношение к ответственности менее четко выражено. Мы это видим в отношении людей к закону, к правилам.

    На Западе есть термин "анонимная ответственность" – это способность человека вести себя правильным образом даже тогда, когда его никто не видит. Здесь я вижу некоторые отличия, но они не так радикальны. Да, у нас есть некоторый вкус к сказкам, к мифам, к такому вот фольклорному ходу событий, чтобы на печке куда-то ездить и особенно с нее не слезать. Но, знаете, я осторожно отношусь к обобщениям. Общие заключения о чем-то обычно опасны, потому что есть так называемое магнитное отношение к материалу, когда ты видишь только те вещи, которые соответствуют твоей концепции.

    Мы с нашими гостями в подкасте часто обсуждаем теорию исторической колеи – эпохи меняются, но происходит реставрация одних и тех же исторических, социальных, экономических институтов. Вы сторонник этой теории?

    Это древняя модель, которая в свое время была хорошо разработана на материале христианского богословия, в частности – так называемой типологической экзегезы. Потом мысль о том, что история движется в виде спирали, заимствовал марксизм, и мы долгие годы изучали ее как составную часть марксизма. История действительно движется спиралевидно, но так обстоят дела у любого народа, и русская история здесь – не самый яркий пример.

    У нас есть еще специальная рубрика, в рамках которой свои вопросы задают пользователи сайта Livelib. Один из этих вопросов адресован вам и звучит он так: читаете ли вы рецензии на свои произведения?

    Часть из них я читаю – те, которые мне присылают, или на которые я случайно наталкиваюсь. Я не являюсь человеком интернета, не вхожу ни в какие сети, хотя там присутствую: в интернете меня представляет квалифицированный волонтер. Встретив рецензию, я ее, разумеется, прочту. Но не все рецензии для меня в одинаковой степени важны. Есть примерно десяток авторов, которые для меня значимы.

    По отношению к критике испытываю, так сказать, смешанные чувства. Да, я очень ценю тонкие и хорошо написанные рецензии. Читать настоящего профессионала для меня – огромное удовольствие. В конце концов, три десятка лет я занимался научным анализом текстов. Но анализ предполагает непременную аргументацию, и вот это то, чего я порой не вижу в критике. Вместо этого лицо рецензента искажается гримасой, он берет текст двумя пальцами и говорит: "Ну, что это такое? Вы же понимаете, что это...". А мы не понимаем, мы ждем разъяснений и аргументов. Если бы я сидел с таким автором тет-а-тет, как мы с вами, я бы безусловно задал ему много вопросов. И предложил бы следить за лицом.

    Я впервые так развернуто отвечаю на вопрос о критике, потому что все больше чувствую разницу между научным рассмотрением текста и рецензионным. Я понимаю прекрасно, что у них разные задачи. Но иногда критик совершенно безосновательно ругает тот или иной текст: он либо не то что-то съел утром, либо машина облила его водой – и жертвой становится автор.

    Особенно мне жаль в этих случаях начинающих писателей, потому что вот таким неаккуратным движением можно стереть человека в порошок. Однажды Зинаида Гиппиус, прочитав первый сборник стихов Набокова, сказала, что из него никогда не получится хорошего литератора. Понятно, что Набоков был не тот господин, которого легко сбить с толку, но любого другого этим можно было бы опрокинуть. Человек, который начинает, даже для себя не может решить, он вообще состоятелен как писатель или нет? Ведь нормальному человеку свойственно сомневаться. Он для себя только ищет ответ на этот вопрос, и вдруг ему приходит такой отзыв, который просто сносит крышу. Эти отзывы оперируют совершенно аморфными понятиями, которые трудно как подтвердить, так и опровергнуть. Например, «неглубокий».

    Есть у Патрика Зюскинда рассказ, который называется «Тяга к глубине». Он о молодой художнице, которую один из критиков, похвалив, упрекнул в то же время в недостаточной глубине. Это стали повторять все последующие критики. Кончилось тем, что она бросилась вниз с телебашни. После ее смерти тот же критик нашел в ее вещах несомненную тягу к глубине. Я думаю, всякий критик время от времени должен перечитывать этот рассказ. Начинающих же писателей я всегда призываю не приходить в отчаяние и верить в себя.

    Непросты и отношения критиков с известными авторами. Я часто наблюдал, как успешный литератор вызывал рефлекторное желание критика вступить с ним в сражение. Особенно активны критики из писателей, у которых что-то не заладилось с созданием собственных текстов. Они даже не понимают, что пишут в таких случаях не о рецензируемом авторе – о себе. Они, по слову Окуджавы, «обожают собираться в стаи». Эти коллективные наскоки не очень совмещаются с общепринятыми представлениями о достоинстве. Стайность сама по себе производит неблагоприятное впечатление. Есть и особая категория – окололитературные фигуры, страдающие «синдромом Моськи». Эти используют популярных авторов в качестве трамплина, применяя стратегию “к известности через скандал”. И это, увы, прыжки не в высоту – в прямо противоположном направлении. Существует, наконец, еще один разряд критиков – enfant terrible. У них – своя маленькая радость: им нравится быть великими и ужасными. Вообще говоря, психология критики – вещь небезынтересная. Подумываю о том, чтобы дать такую тему кому-то из пушкинодомских аспирантов.

    А как вы это на себе ощущаете, и как вы с этим справляетесь?

    Я – может быть, в силу возраста – отношусь к отрицательным рецензиям спокойно. Пытаюсь оценивать их содержательно, очищая от эмоций. Если это написано по делу, я их принимаю, потому что вызваны они не резью в желудке, а какими-то внятными соображениями. Если же это средство самовыражения рецензента, я просто откладываю их и забываю.

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым