Содержание

    Гость выпуска  – писатель, переводчик и литературный критик Алексей Поляринов.

    Последние полгода литературные обстоятельства складываются так, что обойти фигуру писателя Алексея Поляринова практически невозможно: летом 2018 вышел его роман “Центр тяжести”, осенью – его совместный с Сергеем Карповым перевод “Бесконечной шутки” Дэвида Фостера-Уоллеса, а этой зимой – сборник эссе “Почти два килограмма слов”.

    Мы поговорили с Алексеем о том, что для него хороший текст, в чем Набоков проигрывает Достоевскому, и почему в России не появилась проза про Норд-Ост.



    По традиции, начнем с блица. Пять коротких вопросов, на которые нужно отвечать, не задумываясь. В чем твоя суперсила?

    Упрямство, наверное, первое что приходит в голову. Привычка доводить до конца всё.

    Три качества, которые ты больше всего ценишь в людях.

    Те, которых нет во мне самом. Способность радоваться мелочам, еще – беззаботность и щедрость.

    Твой жизненный девиз.

    Это очень неоднозначная фраза, она очень примыкает к упрямству: “Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть”.

    Три качества, которые ты не любишь в людях.

    Это такой парадокс, но это те же самые качества, которые я люблю. Всё зависит от настроения. И от того, как человек их транслирует. Беззаботность может выливаться в какую-то дикую инфантильность, щедрость может стать расточительностью, а умение радоваться мелочам тоже может, в зависимости от контекста, раздражать. Это такая тонкая штука: с одной стороны, ты очень ценишь эти вещи в людях, но это зависит от дозировки всегда.

    Твое представление о счастье? Что для тебя счастье?

    Это супер сложный вопрос. В каждом поколении по-разному на это смотрят. И я всегда прошу дать мне определение слова "счастья", потому что я стараюсь просто не мыслить такими категориями.

    Хорошо, тогда как ты вообще понимаешь это слово, эту категорию?

    Для писателя ощущение счастья бывает тогда, когда то, что ты хотел сказать, и то, что ты сказал – зазор между этими двумя понятиями – минимален. Тогда ты понимаешь, что тебе что-то удалось. И оно очень близко к ощущению удовлетворения от сделанного дела, выполнение которого ты давно тянул.

    Полгода назад вышла твоя книга, дебютный роман, "Центр тяжести", а затем перевод "Бесконечной шутки", которую вы вместе переводили с Сергеем Карповым. И наконец сейчас в феврале вышел сборник статей "Почти два килограмма слов". Три книги за полгода. Скажи, ты себя считаешь успешным писателем?

    Я к этому достаточно долго шел, и в это вложено очень много сил и труда. Я чувствую облегчение. Вот самое точное слово. Облегчение от того, что за последние 10 лет, я умудрился никуда не свернуть и дотащил все до конца. Я не знаю успех ли это, но то, что я дотащил это до конца для меня внутренне было очень важно. Успех? Наверное. Не знаю.

    Но успех ведь это еще и оценка окружающих. Тот факт, например, что "Центр тяжести" вошел в лонг-листы литературных премий. Тот факт, что твой сборник "Почти два килограмма слов" сейчас по данным книжных интернет-магазинов №1 в жанре литературная критика. Это ведь тоже показатели успеха.

    Это очень опасная территория: ты свои отношения с текстом, как автор, не должен подменять своими отношениями с чувством собственной важности. Когда мы собрали с редактором Павлом Грозным этот сборник, я понял, что у меня как-то сложился пазл из этих текстов: в них действительно есть какие-то сквозные мысли. То же самое с переводом и с романом. Мои отношения с текстами гораздо важнее.

    То, что они сейчас продаются и в каком-то небольшом сегменте, но живо обсуждаются – я этому очень рад, но нужно пояснить: я этому рад исключительно в том контексте, что это тоже облегчение – это доказательство, что я не зря все это тащил последние годы. И теперь я могу спокойно писать дальше то, что я действительно хотел. И я могу быть уверен в том, что следующий текст я смогу дотащить до аудитории, которая уже есть. Это, действительно, радость.

    Отношение к успеху у нас сложное. Что-то этически сомнительное слышится русскому уху в самом этом слове.  Еще Пастернак говорил, что в России писателю “Быть знаменитым некрасиво”. Почему так?

    Ну это было кокетство, мне кажется. Любой писатель – тщеславное существо. Ты не можешь начать ничего писать, если в тебе нет искры тщеславия. Тот, кто это отрицает – врет и, опять же, кокетничает. Проблема в том, что ты чуть-чуть превышаешь эту дозу тщеславия и всё – тебя уносит. Вот этот момент между чувством собственного достоинства и чувством собственной важности – его нельзя упускать, поэтому я так осторожно об этом говорю. Исключительно из соображения, что мне хочется удержаться на нужной территории и не отвлекаться на вещи, которые в общем не важны, когда ты работаешь над текстом.

    А как ты думаешь, почему в России такое сложное отношение к успеху? Если вспомнить  Достоевского, Булгакова, Ахматову, Бродского -- кого угодно из русских классиков, все они люди знаменитые и признанные. И все же мало кого из них можно назвать успокоенным и довольным. Успешен ли Пушкин? Его имя известно всему миру. Но, пожалуй, лучшими мгновениями его жизни были не похвалы царя или Белинского, а знаменитое “Ай да сукин сын!”. Мгновение, когда ты совпал со своим замыслом. Наверное, это и есть мгновение настоящего успеха, настоящего счастья.  Можно ли сказать, что русский писатель успешен?  Совместимы ли понятия “успешность” и “великий русский писатель”?

    Тут, опять же, такой внутренний парадокс самого дела под названием "писательство". Ты в принципе начинаешь из точки неудовлетворенности. Писатель – это человек, у которого что-то болит. Поэтому ты убегаешь от ощущения успешности и удовлетворенности, потому что когда ты оказывается в точке, в которой  понимаешь, что ты успешный и в принципе у тебя все нормально – как автор ты умер. Из этого парадокса в общем-то следует, почему все так кокетничают. Мне кажется это везде так. В Америке тоже этот культ успеха он порицался всегда.

    А как же американская мечта? "Мартин Иден", если вспомнить?

    Она тоже критикуется усиленно. Начиная с "Мартина Идена".  Вспоминаешь "Американского психопата" Брета Истона Эллиса. В "Гламораме" он точку поставил на гламуре, после нее можно было не писать про роскошь и культ успеха именно в этом разрезе. Потом Франзен по американской мечте проехался в "Свободе". Литература всегда и везде с успехом боролась. Американская мечта, ее культ, в литературе развенчивается очень давно. Проблема была в том, что когда появился телек, появились медиа, то этот культ разбух и стал наносить очевидный бред психике многих людей. Это есть в романах Делило и Дэвида Фостера-Уоллеса, Пинчон об этом писал об этом в "Вайнленде". У нас, может быть, это приобрело какие-то более кокетливые формы, потому что у нас писатель больше, чем писатель и так далее.

    Вот ты еще сказал такую мысль, что писатель – это человек, у которого постоянно что-то болит. Это что, это что за форма мазохизма такая? Постоянно надо приводить себя в состояние боли?

    Скорее наоборот. Я думаю, что это способ проработки того, что у тебя болит. Есть и такой вариант, что ты сознательно входишь в какое-то состояние, в котором ты можешь писать, и это состояние крайне неприятно. Писать –  в принципе неприятный процесс, в том числе, и потому, что ты заглядываешь в себя и в себе копаешься а там много неприятного. В этом плане я и имел в виду, что писатель – это человек, у которого болит. Он пытается понять, что у него болит и пишет об этом. В данном случае образ того, что болит, может принимать самые разные формы – от склонности к депрессии до отношения к политическому режиму. Если у тебя нет этого внутреннего дискомфорта, скорее всего тебе просто будет нечего сказать. Именно поэтому мы так кругами ходим вокруг термина успех, потому что успех – это какое-то состояние стазиса и комфорта, а в этом состоянии мог творить только Алексей Толстой, из всех кого я знаю. Прекрасный писатель, который на своей вилле, обложившись прекрасными блюдами, писал замечательный роман "Хождение по мукам", мне правда он очень нравится, я это без иронии говорю. Это удивительный случай.

    Дэвид Фостер-Уоллес всю жизнь кружился вокруг темы депрессии и склонности к самоубийству. Почему мы выбираем этот путь? У него там многостраничные пассажи на эту тему. Это проработка травмы – сейчас "травма" довольно заезженное слово, но это правда так. Толстой и Достоевский – это бесконечное самокопание: у этих людей так много всего болело, что этого хватило на девяносто девять томов.

    Ты предвосхитил мой следующий вопрос, я хотела как раз поговорить о твоем сборнике "Почти два килограмма слов", и о той главе, которая посвящена роману "Бледный огонь" Набокова. Начинается эта глава так: “Есть два типа людей: одни любят Толстого, другие — Достоевского. Все остальные варианты сортировки людей обычно кончаются плохо”. В какой ты команде ? Почему?

    По поводу этого вступления: я пародировал склонность многих писателей к афористичному мышлению. Я много об этом думал: есть писатели, которые очень любят афоризмы. Например, Оруэлл. Проблема в том, что ты можешь точностью формулировки пожертвовать ради ее красоты. Это может приводить к очень плохим результатам.

    У Оруэлла это сработало плохо в его эссе "Привилегия Духовных Пастырей", где он рецензирует автобиографию Дали. Он в этой рецензии задает красивый образ, заканчивая тем, что, возможно, эту книгу стоило бы сжечь. Это довольно дурацкая мысль, мягко скажем, которая вызвана исключительно желанием Оруэлла красиво закончить абзац. Вот этот абзац, с которого начинается глава –  это пародирование самой идеи красоты фразы, которая ставится перед точностью формулировки.

    Это как раз аллюзия к Набокову, который тоже очень любил все эти красивые фразы.

    У многих писателей есть такой грех, который идет в ущерб. Есть прекрасное выражение про математику: "Формула, если она красива, то она верна". В нем тоже есть какой-то изъян, как мне кажется. Красота почему-то противопоставляется точности, они не всегда совпадают.

    Достоевский прекрасен тем, что он не гнался за красотой фразы. Почему Набоков и не любил его, может он даже не отдавал себе в этом отчет. Достоевский восхитителен тем, что это был человек, которому было плевать, как фраза построена. Образ его мышления настолько ярок и настолько сильно тебя режет, он не для красоты слова сделан. Это часто сделано наспех, это часто сделано абы как. Люди возмущены тем, как это криво. Но когда ты понимаешь, что человек пожертвовал красотой ради точности, ты начинаешь это ценить, и ты начинаешь этим восхищаться.

    Я очень не любил Достоевского и был в Толстой-team очень долго. Их противопоставляют, а они очень близки этой своей жертвой красоты ради точности. Толстой тоже за точность, они в этом очень похожи. У Толстого очень длинные предложения с постоянными "потому что". Это не соответствует правилам creative writing и всего остального.

    Года три назад я научился восхищаться кривизной, некрасивостью фраз, потому что в этом ты видишь абсолютную точность. У Оруэлла, как и у Набокова, бывают очень красивые вывихи фраз, но ты понимаешь, что они не значат ничего. Например, когда Набоков что-то про Бунина рассказывает и сравнивает его с пешкой, которая упала. Это красивый образ, который ничего не значит. Ты понимаешь, что это просто Набоков любит шахматы, он придумал красивый образ, ты это прочел, но это ни о чем.

    Ты теперь, получается, в команде Достоевского?

    Есть прекрасный писатель Орхан Памук, когда у него во время интервью спросили, как у нас любят спрашивать у иностранцев: Толстой или Достоевский? Он совершенно замечательно ответил: "Это как спросить, кого ты больше любишь, папу или маму". И я ответил бы точно так же. Я в обеих командах.

    Но все-таки Толстой позволял себе выводить на авансцену романа больших и здоровых персонажей. Здоровых психически. А если мы вспомним Набокова или Достоевского, с которыми ты Толстого сравниваешь в этой главе, то это ребята, у которых все здоровое ассоциировалось с чем-то мещанским, недопустимым.

    То, что Толстой мог показывать абсолютно положительных и счастливых персонажей, это его суперспособность. Мне кажется, она у него присутствует, потому что этот человек хоть сколько-то минут в жизни был счастлив. Не каждый писатель этим может похвастаться. Достоевский, наверное, не был, поэтому он не умел.

    Да ладно?

    Это абсолютно in my humble opinion (по моему скромному мнению – прим. ред.). Многие писатели избегают описания абсолютного счастья, потому что боятся сфальшивить. Набоков, кстати, умел описывать счастье. Его Годунов-Чердынцев в “Даре” говорит: "Если бы я мог преподавать что-либо, я бы преподавал счастье".

    Проблема в том, что счастливого и положительного персонажа невероятно сложно сделать интересным. Толстой один из немногих писателей, которому это удавалось. Еще я вспоминаю Джулиана Барнса. У него есть роман "Метролэнд", где описано семейное счастье, и оно описано без иронии, с пониманием дела. Очень сложно описывать положительного и счастливого человека, чтобы в него поверили.

    Любой хороший автор, когда он достигает определенного уровня, начинает понимать свои сильные и слабые стороны. Хороший автор поменьше использует свои слабые стороны и побольше – свои сильные. Мало у какого автора сильная сторона – описывать счастье.

    То есть ты считаешь, что это обращение к счастливым и здоровым персонажам упирается только в писательские скилы?

    Описание абсолютной любви и абсолютного счастья может дать столько же фальшивых нот, сколько описание секса. Читатель просто будет чувствовать, что в этом сквозит пошлость. Многие хорошие писатели этого избегают и правильно делают, потому что когда ты занимаешься этим уже десяток лет, ты просто понимаешь, что у тебя не очень получается определенный сегмент эмоций. Ты можешь поэкспериментировать, и любой эксперимент это в принципе хорошо, но есть ты каждый раз фальшивишь в этом месте, то скорее всего тебе лучше это место обходить и ты развиваться на других территориях.

    Мне всегда казалось, что есть еще определенный запрос у читателя, которому следует автор. Даже в сказках нет нормального, счастливого, здорового героя, он какой-нибудь Иванушка-дурачок. Мне почему-то казалось, что вот эта инаковость героя, его нездоровый вид, его чахоточность – это зашито в нашем ДНК. Как ты считаешь?

    Любой текст, любая история, любая сказка – это история трансформации героя. Это история о том, что герой понял, преодолел и так далее. Проблема героя, который счастлив в том, что это конец трансформации. Он уже ее пережил. Что ты будешь писать? Что он будет переживать? Какую историю ты хочешь рассказать? Когда любой другой писатель подходит к своему тексту, к своей идее он задается в первую очередь этими вопросами.

    Там нет конфликта.

    Абсолютно. Если верить некоторым ученым: мы в принципе эволюционировали в тех, кем мы являемся только потому, что наши предки, сидя вокруг костра, однажды начали рассказывать анекдоты. Это довольно клевая мысль. У любой истории есть структура. Если писатель пытается написать историю в которой трансформация пройдена, это классный прием, это эксперимент, но это никогда не будет конвенциональной вещью в литературе. Потому что в литературе есть в общем своя прошивка: это "Илиада", "Одиссея", Библия и так далее. Когда ты выбираешься за пределы этой прошивки, то получается либо хороший эксперимент, либо катастрофическое что-то, что лучше никому не показывать.

    В "Илиаде", "Одиссее" и Библии про счастье не очень много. Там совершенно другие страсти. Там любовь – это нечто разрушительное, там все заканчивается плохо у человека, который поддался любви. Человек, разрываемый страстями, более интересен. Его КПД как производителя смыслов гораздо выше.  Обломов, опять же, прекрасный персонаж, но у него много очень изъянов, и в общем-то, нельзя сказать, что он доволен.

    Хорошо, давай поговорим о другой магистральной теме твоего сборника – проработке травм. Ты сравниваешь, как искусство изучает трагедию в России и в Америке. Захват заложников на мюзикле «Норд-Ост» и террористический акт в Беслане — практически не отмечены в искусстве. В отличие от трагедии 11 сентября. Почему наша коллективная память работает иначе?

    Я начну с двух кратких историй. Первая. В 50-е годы был такой инженер советский Владимир Фридкин. Он заинтересовался идеей копирования данных. Не зная о том, что в Америке происходят те же самые изыскания в компании “Ксерокс”, он начал изучать возможность копирования: ты кладешь куда-то листок, получаешь два одинаковых листка. У него получилось. Он создал советский копировальный аппарат. Все его коллеги были очень рады этому. Но когда люди, сидящие на Лубянке, узнали об этом, к нему пришли КГБшники и сказали: "Мы не можем себе позволить себе, чтобы у нас была машина, которая позволяет мгновенно копировать страницы, потому что информация – это то, что не должно распространяться”. Они уничтожили эту машину. Поэтому ксерокс был создан в США. Прекрасный ученый Владимир Фридкин так и остался, к сожалению, персонажем вот этой грустной истории. Есть много статей про него, есть глава в книге "Битва за рунет", которая рассказывает про историю интернета.

    Вторая история. Есть такой ученый и историк, Арлен Блюм, он написал книжку "От неолита до Главлита", где он рассказывает про историю цензуры с петровских времен до наших дней. Я всем ее рекомендую. Заканчивается она очень показательно. Он рассказывает, как в 90-е годы открылись все архивы, он стал собирать информацию для книги, собирать информацию о сотрудниках Главлита – главного цензурного органа. Он написал книгу, потом наступил 2000-ый год, ему надо было посмотреть какие-то данные в архиве опять. Он пошел туда, а они засекречены уже. Он спрашивает у архивиста: "Я неделю назад их смотрел. Зачем вы их засекретили? Там ничего нет, это просто письма одних очень тупых цензоров – другим очень тупым цензорам". На что тот просто пожал плечами и ответил: "Сверху пришло распоряжение, мы ничего не можем с этим сделать". Я разговаривал с людьми, которые занимаются архивистикой, они могут рассказать десяток таких историй. Было еще интервью Леонида Юзефовича "Школе злословия", где он рассказывал практически ту же самую историю, где совершенно иррациональное засекречивание всего подряд происходит.

    Отсюда следует мой логический вывод: это мораль разведчика. Для разведчика данные – это самый важный ресурс. Половина деятельности разведчика заключается в том, чтобы красть данные у врагов. Вторая половина – в заметании следов, потому что разведчик, который не заметает следы – это мертвый разведчик. Разведчик, который сомневается – это мертвый разведчик. Это такая довольно черно-белая и реактивная мораль. Она не рефлексирует, а реагирует на события.

    Я могу понять, почему человек может руководствоваться такой моралью, когда он заброшен в тыл врага или, когда он работает на опасной территории. Но когда мы экстраполируем эту мораль на все государство или на государственные институции, она начинает работать совершенно иррационально и бессмысленно. Когда мы читаем новость о том, что "еще на 75 лет засекретили данные о Великой Отечественной Войне". Зачем это сделали? С точки зрения западных моральных ценностей – бессмысленно, но если ты надеваешь очки разведчика, ты понимаешь, что это абсолютно логично.

    Литература учит тебя думать, почему ты совершаешь те или иные поступки, но есть люди, которые не привыкли думать. Я приведу еще несколько примеров. Один из них мой личный. Когда я в 2017 году на Краснодарской книжной ярмарке читал лекцию про Беслан и Норд-Ост и перешел к каким-то страшных подробностям – сколько заложников, как расстреливали – в зал вбежала женщина лет 50-60, встала передо мной и стала кричать "Зачем вы все это рассказываете? Это же ужасные вещи, это же нельзя!". Если у нее спросить, почему это нельзя, она не сможет объяснить, у нее нет артикулированной точки зрения. Человек на уровне ритуала воспроизводит то, что принято на протяжении очень многих лет. Люди, которые воспроизводят этот паттерн, и у нас их довольно много – это главная проблема.

    Второй пример: в 2012 году, выжившие люди, друзья актеров и актеры собрались возле здания, где произошел Норд-Ост и стали петь песни из мюзикла. Они хотели почтить память своих коллег и друзей. Из здания выбежали охранники и стали их разгонять и кричать: "Зачем вы это делаете?". На что им было отвечено: "Мы пришли почтить память. Норд Ост – это прекрасно". Они говорят: "Нет, Норд-Ост это ужасно." Та же самая логика. Охранник воспроизводит туземный ритуал: он не знает почему он его воспроизводит, просто так надо.

    Долг – это громкое слово, но, мне кажется, одна из главных ролей писателя в современном мире – противостоять, сломать эту мораль разведки. Писатель ведь тоже как разведчик. Что нам говорит мораль разведчика: данные – это самый важный ресурс, поэтому если данные попадут не в те руки, у тебя будут большие проблемы. Что говорит мораль писателя: данные – это самый важный ресурс, поэтому ты должен сохранять их, ты должен доносить их в такой форме, чтобы как можно больше людей поняли, о чем ты говоришь. Это сильное упрощение, но и разведчик и писатель – они работают с прошлым, но они работают диаметрально противоположными способами. Возможно, поэтому писатели с советской властью настолько сильно были спаяны.

    То есть пока в России разведчики работают лучше, чем писатели, поэтому все эти травмы не проработанными остаются. Или как?

    Их больше и у них гораздо больше власти. Здесь важно еще учитывать кумулятивный эффект – это было так долго и настолько затвердело, что теперь это сложно сломать.

    Мораль разведчика не рефлексивна, потому что человек, который будет рефлексировать – может предать, а мораль разведчика не допускает сомнений. Именно это мы тоже наблюдает в людях, которые оголтело кричат, что нельзя это вспоминать. Если мы говорим о писателях, то здесь движение идет в обратную сторону. Заставить читателя посмотреть внутрь себя, как бы неприятно это не было. И в этом смысле он антиразведчик, потому что он двигается в обратную сторону. Если как-то удасться заставить этих охранников и эту тетеньку посмотреть внутрь себя, и посидеть хотя бы десять минут в тишине и подумать, почему я так реагирую на это?

    Подвергать постоянно сомнению свой образ мысли вообще очень полезно, потому что мораль, которая не калибруется постоянно – затвердевает и становится  тоталитарной. Задача писателя в том, чтобы калибровать мораль читателя, чтобы говорить: "Смотри, это очень сложно." Проблема для писателя, когда он говорит, что у него есть ответы. Потому что литература она как раз про то, что “у меня нет ответов, но тут какая-то фигня происходит, так быть, по-моему, не должно”.

    Проблема в том, что мораль, которая над нами призывает как раз к обратному: реагировать не думая. Одна из самых важных задач, которые будут решать писатели в ближайшие 10-15 лет – сломать ту систему координат, которая появилась и людей, которые думают реактивно, а не рефлексивно. Если мы в биологию посмотрим, то мы поймем, что реактивно реагируют существа, у которых нет мозга. Это такая нервная деятельность как у медузы, она тоже реактивное существо: ей что-то там в тентакль попало и она выпускает стрекательные клетки. Примерно так сейчас работает мораль.

    Стратегия разведчика в принципе общечеловеческая или то, о чем ты сейчас говоришь, это советское прошлое от которого мы до сих пор не можем избавиться?

    Я думаю, отчасти, да. Опять же, мы пока шли сюда, видели вот эти таблички “Последнего адреса” – люди занимаются восстановлением имен – это тоже, мне кажется, очень правильное дело. Если ты зайдешь на страницу "Последнего адреса" в Фейсбуке, ты найдешь несколько историй о том, как эти таблички зачем-то срывают. Это абсолютно невозможно объяснить логично с точки зрения тебя и меня, это можно объяснить только если ты надеваешь очки разведчика.

    Та же самая история: сейчас пытаются принять закон – и я делаю кавычки пальцами – независимости русского интернета. Если посмотреть, кто его принимает, один из них – это человек по фамилии Луговой. Он разведчик, который возможно участвовал в убийстве с использованием полония в Лондоне. Это настолько сюжет романа, что более литературное что-то сложно придумать. Человек, я думаю, уверен: “Мы не можем контролировать этот цветущий интернет, мы не можем контролировать все, но мы должны это делать”. Классическое: когда у тебя в руках молоток, все проблемы превращаются в гвозди.

    Мы сейчас живем в атмосфере, когда нам кажется, что мы в абсолютно кафкианском каком-то государстве: мы смотрим на дело Нового величия, где девочек несовершеннолетних судят за то, что к ним внедрился человек из полиции и сам их туда втянул, и сам же их арестовал. Мы думаем, как так можно? Что у него в голове? А у него в голове мораль разведчика.

    Ответа, что с ней делать я не нашел и я не думаю, что он есть. У меня есть полушутливый ответ: ждать пока они все умрут, потому что они старше нас. Когда сменится власть, тогда мы сможем прорабатывать трагедии, которые случились в течение нашей жизни, потому что это всегда связано напрямую.  

    В одном интервью ты сказал, что писатели делятся на два типа — те, что умеют гнать через слова электричество, и все остальные. Что для тебя значит электричество? Что для тебя хороший текст?

    Хороший текст для меня – это текст, который был переписан минимум раз двадцать. Отложен много раз, а потом переписан. Это наиболее близкая формулировка для меня. Потому что я понимаю, что это в некотором роде вопрос прилежания и дисциплины. Меня ужасно раздражает, когда я слышу, что кто-то в порыве вдохновения что-то написал, потому что мне кажется, что абсолютно ничего хорошего в прозе не было написано в порыве вдохновения.

    Есть Достоевский, который писал в спешке, но у него очень сильная аура осознания того, что он делал. Для меня качество текста всегда определяется тем, что я вижу, что вот здесь был сделан выбор между красивостью и точностью, и была выбрана точность. Потому что когда ты очень много книг читаешь, в какой-то момент у тебя вырабатывается вот эта мышца: ты начинаешь видеть написанное наспех, и это очень огорчает. Поэтому текст, над которым очень много работали, особенно ценен.

    В западной традиции статус переводчика близок к статусу самого писателя или, по крайней мере, его соавтора. В Америке вместе с фамилией автора на обложке публикуют фамилию переводчика, считая, что они работают в паре, в творческом тандеме. У нас эта традиция не прижилась, переводчики зачастую относятся к тексту, как к чему-то неприкосновенному. Я хочу задать тебе этот вопрос, как одному из переводчиков романа "Бесконечная шутка", где для Вас расставлены границы вмешательства в текст?

    Я не думаю, что переводчики относятся к тексту, как к чему-то неприкосновенному. Это, скорее, проблема читателей и нашей культуры, которая была немного покалечена школой советского перевода: “Есть один канонический прекрасный перевод, не трогайте его, он священный”. Переводов обычно чем больше, тем лучше.

    Во-первых, потому что идеального перевода не существует – перевод это всегда потеря. Если у тебя есть возможность выбрать, то в идеале – читай в оригинале. Мы не все можем это себе позволить, особенно, когда речь идет не об английском. Но у переводчиков, во всяком случае у хороших, отношения с автором вполне нормальные, они понимает, что переводчик – это слуга. Сам по себе перевод – это нечто такое, на стыке ремесла и искусства, когда ты должен четко понимать, что ты тень автора. Ты должен двигаться и идеально повторять его движения, но ты тень.

    Что касается того, что на западе работают в тандеме – не знаю, мне кажется, везде одинаково работают. Разница только в оплате труда. Современные наши переводчики, которые сейчас переводят самую лучшую литературу, они работают точно так же как западные. Проблема в том что на западе и у нас совершенно по-разному читатели относятся к переводу. У нас нужно разбить как-то эту систему координат “канонического перевода”, потому что она ущербна и она вредит культуре.

    Как все-таки относиться к переводному тексту: как к оригиналу или как к совершенно новому тексту, у которого новая жизнь и новая судьба?

    Это не совсем верная дихотомия, потому что перевод – это попытка передать смыслы, которые проговорил автор, но на другом языке. Поскольку языки отличаются, это всегда потеря. Перевод – это компромисс. Каждый читатель, который берет перевод какой-то книги должен понимать, что перед ним компромиссный вариант оригинального текста.


    Ведущая и автор подкаста «Fabula Rasa» Яна Семёшкина

    Комментарии(0)

    Комментариев ещё нет — вы можете быть первым