Говорящие разумные животные, вечная борьба Добра со Злом, приключения обычных детей в сказочных декорациях, дверь в волшебный мир — так в нескольких словах можно описать всемирно известные «Хроники Нарнии». Но это лишь самый поверхностный взгляд.
Создатель Нарнии, английский писатель Клайв С. Льюис, никогда и не скрывал, что у этого цикла произведений есть более глубокий религиозный подтекст. В «Хрониках Нарнии» оксфордский профессор, величайший христианский апологет XX века, адаптировал в мифологической форме идеи Творения мира, грехопадения, искупления и Страшного суда. И сделал это столь блестяще, что книги о Нарнии и сегодня считаются одними из лучших произведений в мировой литературе.
Биограф Алистер Макграт изучил письма, дневники Льюиса, собрал воедино все, что смог найти в открытых и закрытых источниках, и написал книгу «Клайв Стейплз Льюис. Гений и пророк, подаривший миру Нарнию», в которой приоткрыл дверь и в знаменитую волшебную страну, и во внутренний мир писателя.
Многие считают, что Нарния — религиозная аллегория. Но сам Льюис был склонен называть этот литературный опыт миром допущений. Допустим, Бог решил воплотиться в мире, подобном Нарнии. Как это будет? Как это может выглядеть? Нарния в форме художественного повествования как раз и исследует такую богословскую гипотезу.
Льюис не случайно представил Бога в виде льва Аслана. Это в рамках и литературной, и богословской традиции. Лев часто выступал в качестве символа Христа. Автор Нарнии добавил этому образу мощь и величие, вызывающее у человека изумление, смешанное с ужасом. В описании смерти и воскресения Аслана легко угадывается вечный богословский сюжет.
Узнать больше о Нарнии и ее создателе вы можете, прочитав книгу Алистера Макграта «Клайв Стейплз Льюис. Гений и пророк, подаривший миру Нарнию».
А мы предлагаем вашему вниманию эксклюзивный отрывок из биографии К.С.Льюиса, предоставленный издательством «Эксмо».
Нарния — окно в реальность
Льюис видел в нарнийском цикле шанс заново очаровать разочарованный мир. Благодаря Нарнии мы начинаем по-иному думать и о собственном мире. Это не эскапизм, но обретенная возможность постичь более глубокие слои смысла и ценностей в том, что нам вроде бы и так известно. Как напоминает Льюис, читатели такого рода детских книг не начинают презирать реальный мир лишь потому, что читали о заколдованных лесах — нет, теперь они видят все по-новому, и «каждый лес станет чуть-чуть заколдованным».
Сам Льюис нередко говорил о таком «двойном зрении» в своих трудах, особенно стоит отметить заключение лекции в Сократовском клубе Оксфорда (1945): «Я верю в то, что солнце взошло — верю не только потому, что вижу солнце, но и потому, что при свете его вижу все остальное». Мы можем смотреть на само солнце или на то, что оно освещает — и тем самым расширить свое интеллектуальное, моральное и эстетическое поле зрения. Мы видим истину, благо и красоту более отчетливо, когда получаем линзы, фокусирующие зрение. Эти линзы не «изобретаются» при чтении Нарнии — они обретаются, подсвечиваются и наводятся на резкость. И тогда, глядя свозь правильные линзы, мы видим больше и видим дальше.
Надо читать Нарнию так, как Льюис призывал читать другие произведения литературы — как то, что с одной стороны должно доставлять нам удовольствие, а с другой — обладает способностью расширять наши представления о реальности. То, что Льюис говорил в 1939 году о «Хоббите», столь же верно и по отношению к его сказкам: они впускают нас в «свой собственный мир», который, стоит в него войти, «становится неотменимым». «Предвосхитить этот мир прежде, чем в него попадешь, невозможно, но и забыть, однажды в нем побывав, нельзя».
О семи сказках Нарнии часто отзываются (хотя сам Льюис никогда этого не делал), как о религиозной аллегории. Религиозной аллегорией было раннее произведение Льюиса — «Кружной путь». Там каждый элемент обладал репрезентативностью, то есть все элементы — замаскированные и вместе с тем конкретные отсылки к чему-то иному. Но к следующему десятилетию Льюис отошел от такой манеры писать. Нарнию можно прочесть как аллегорию, однако следует держать в уме предупреждение Льюиса: «Тот факт, что вы можете истолковать некое произведение аллегорически, еще не доказывает, что перед вами действительно аллегория».
В 1958 году Льюис проводит существенное разграничение между «допущением» и аллегорией. Допущение приглашает нас по-новому увидеть мир, вообразить, как все существовало и действовало при таких-то условиях. Чтобы понять эту мысль Льюиса, нужно всмотреться в его формулировку:
Если бы Аслан был репрезентацией нематериального божества в том смысле, в каком Великан Отчаяние представляет Отчаяние, он был бы аллегорической фигурой. Но на самом деле он — плод воображения, дающий ответ на вопрос: «Каким был бы Христос, если бы действительно существовал мир, подобный Нарнии, и Он бы пожелал воплотиться, умереть и воскреснуть в том мире — так, как это произошло в реальности нашего мира?». Это вовсе не аллегория.
Итак, Льюис зазывает читателей в мир допущений. Допустим, Бог решил воплотиться в мире, подобном Нарнии. Как это будет? Как это может выглядеть? Нарния как раз и исследует (в форме художественного повествования) такую богословскую гипотезу. Собственные объяснения Льюисом того, как надо понимать фигуру Аслана, однозначно указывают, что «Лев, колдунья и платяной шкаф» — именно допущение, исследование интересной возможности средствами воображения. «Предположим, была бы такая страна Нарния, и Сын Божий, как Он стал Человеком в нашем мире, стал бы там Львом, и представим, что бы могло случиться».
В «Племяннике чародея» Льюис описывает лес, полный входов в разные миры. Один из этих путей ведет в Нарнию, новый мир, который вскоре будет населен разумными существами, животными и людьми. При этом Льюис ясно дает понять, что помимо Нарнии существуют и другие миры. Нарния — это, так сказать, богословский «образец», «кейс», помогающий нам лучше осмыслить собственное положение. Этот образ скорее пробуждает и провоцирует мысль, чем отвечает на вопрос. Он требует от нас самостоятельного поиска ответов, мы не должны рассчитывать на то, что нам все заранее разжуют. Льюис использует Нарнию для того, чтобы показать нам нечто, не доказывая, полагаясь на мощь своего воображения и на стиль повествования — они оставят нашему воображению возможность добавить то, что разум может лишь предположить.
Нарния и пересказ великого рассказа
Невозможно постичь великую привлекательность Нарнии, если не учесть, какое место занимают сюжеты в формировании наших отношений с реальностью и нашего места внутри реальности. Хроники Нарнии удачно соответствуют базовому человеческому инстинкту, который подсказывает, что наша история — лишь часть чего-то большего, и это большее нам необходимо узреть для того, чтобы и наше положение приобрело новый, более значительный смысл.
Поднимется вуаль, откроется дверь, сдвинется в сторону завеса — и мы войдем в новые земли. Наша собственная история станет частью гораздо большей истории, и это поможет нам понять свое место в общем порядке вещей — и обнаружить, что в нашей власти изменить, и научиться ценить такую возможность.
Как и Толкин, Льюис остро сознавал ту власть, которую имеют над воображением «мифы» — истории, объясняющие нам, кто мы есть, где находимся, что пошло не так и что нам делать. Толкин с помощью мифов наполнил «Властелина колец» таинственной «инаковостью», ощущением тайны и магии, которые намекают на реальность за пределами всего, что постижимо для человеческого разума. Льюис понимал, что добро и зло, опасность, страдание, радость — все воспринимается более отчетливо, если «окунуть их в сюжет». При всем своем «презентационном реализме» эти рассказы обеспечивают возможность постичь глубинные структуры нашего мира, причем не только на уровне воображения, но и на рациональном уровне.
Мысль о могуществе мифа Льюис мог также почерпнуть из чтения «Вечного человека» Честертона, где проводится классическое различение между «вымыслом» и «выдумкой» и точный анализ того, как воображение раздвигает границы разума. «Каждый настоящий художник сознательно или бессознательно чувствует, что касается потусторонних истин, что его образы — тени реальности, увиденной сквозь покров».
Опираясь на сокровища средневековой и ренессансной литературы, на глубокое понимание мифа и его воздействия, Льюис обрел подлинный голос, правильные слова, которые позволили ему избежать подозрений, будто он работает «только рациональным умом, полностью бодрствующим, дневным воображением». Нарния каким-то образом даровала нам более глубокий, ясный, дивный и значимый мир, чем тот, что знаком нам по опыту. И хотя любой читатель понимает, что «Хроники Нарнии» — вымысел, этот вымысел кажется более близким к жизни, чем многие якобы фактографические труды.
Льюис также понимал, что одна и та же история для одного читателя — «миф», а для другого — нет. Нарнийские истории могут кому-то показаться и ребячливым вздором. Но для кого-то именно это чтение — преображающий опыт. Для таких читателей сказки Льюиса — подтверждение веры в то, что в нашем темном мире глупый и слабый тоже может обрести свое благородное призвание, что сердечная интуиция указывает нам истинное значение вещей, что в средоточии вселенной в самом деле есть нечто красивое и чудесное, и его можно отыскать, принять, полюбить.
Здесь важно подчеркнуть отличие от «Властелина колец» Толкина. Сложное, мрачное повествование «Властелина колец» сосредоточено на задаче найти кольцо, которое управляет всеми кольцами, а затем уничтожить его, потому что оно оказалось опасным, губительным. «Хроники Нарнии» — это поиск той главной истории, которая придаст смысл всем другим рассказам, и эту историю ищущий принимает с радостью, потому что она возвращает жизни ценность и смысл. Тем не менее в «Хрониках Нарнии» ставятся и трудные, и страшные вопросы. Какая история — истинная? Какие истории — всего лишь отголоски и тени? А какие и вовсе — искусственная конструкция, побасенка, сочиненная, чтобы заманить в ловушку и обмануть?
В начале «Льва, колдуньи и платяного шкафа» четверо детей слышат разные истории о происхождении Нарнии и ее судьбе. Они растеряны, но вынуждены принимать решение: кому верить, какую историю выбрать. В самом ли деле Нарния по праву принадлежит Белой Колдунье? Или она узурпатор, чья власть рухнет, когда двое сыновей Адама и две дочери Евы воссядут на четырех престолах в КэрПаравеле? В самом ли деле Нарния — царство таинственного Аслана, чьего возвращения ждут с минуты на минуту?
Постепенно один сюжет берет верх и приобретает достоверность в глазах героев этой истории и ее читателей. Каждая отдельная история в Нарнии оказывается частью этого общего сюжета. «Лев, колдунья и платяной шкаф» уже намекает (отчасти ее приоткрывая) на ту большую картину, которая будет подробно исследована в других частях цикла. Этот «великий сюжет» из пересекающихся историй придает смысл тем загадкам, с которыми сталкиваются дети в Нарнии. Этот сюжет позволяет им осознать свой опыт с новой ясностью и глубиной, словно это — наведенные на резкость линзы камеры.
Но Льюис не изобретал нарнийский сюжет. Он взял и адаптировал тот сюжет, который был ему хорошо известен, который он уже признал истинным и достойным доверия —
историю Творения, грехопадения, искупления и Страшного суда. После затянувшегося далеко за полночь разговора с Толкином и Дайсоном в сентябре 1931 года о христианстве
как истинном мифе Льюис начал присматриваться к тому потенциалу объяснять и пробуждать воображение, каким обладает вера в воплощенного Бога. А как мы видели, Льюис уверовал в христианство отчасти и благодаря той художественной зоркости, которую оно порождает — способности дать нам реалистичную и достоверную картину жизни. То есть самого Льюиса христианство привлекло не столько аргументацией, сколько убедительным видением реальности, от которого он не мог отмахнуться и перед которым в итоге он не смог устоять.
«Хроники Нарнии» — это вымышленная история, повторяющая великий сюжет христианства и расцвечивающая его идеями, которые Льюис почерпнул из христианской литературной традиции. Фундаментальные богословские темы, излагавшиеся в «Просто христианстве», в «Хрониках Нарнии» возвращаются в исходную повествовательную форму, и это помогает нам особенно ясно и ярко разглядеть глубинные структуры мира: благое и прекрасное творение разрушено грехом, который отверг и узурпировал власть Творца. Творец затем входит в свое творение, чтобы разрушить власть узурпатора и искупительной жертвой восстановить порядок вещей. Но даже после прихода искупителя борьба против зла и греха продолжается, и она не закончится вплоть до окончательного восстановления и преображения всего. Этот христианский метанарратив, который ранние христианские авторы именовали «экономией спасения», обеспечивает и сюжетные рамки повествования, и богословское основание для всех разнообразных историй, сплетенных Льюисом воедино в «Хрониках Нарнии».
Замечательное достижение Льюиса в «Хрониках Нарнии» — дать своим читателям войти в метанарратив, проникнуть внутрь истории и почувствовать себя ее частью. «Просто христианство» объясняет нам христианские идеи, а «Хроники Нарнии» позволяют войти в саму историю христианства, пережить ее и оценить ее способность придавать всему смысл, «вступать в резонанс» с нашими глубочайшими интуициями об истине, благе и красоте. Если читать цикл в том порядке, в каком публиковались отдельные его тома, то читатель войдет в эту историю через «Льва, колдунью и платяной шкаф», где речь идет о приходе — «пришествии», точнее сказать — искупителя. «Племянник чародея» повествует о сотворении мира и о грехопадении; «Последняя битва» — о завершении былого порядка и начале нового творения.
Остальные четыре книги («Принц Каспиан», «Плавание на “Покорителе зари”», «Конь и его мальчик», «Серебряное кресло») рассказывают о различных событиях между первым и вторым пришествием. В них Льюис исследует жизнь веры, жизнь в напряжении между прошлым и грядущим пришествиями Аслана. Аслан здесь одновременно и тот, кого помнят, и тот, на кого уповают. Льюис передает глубокое желание, мечту увидеть Аслана, когда он невидим, ту сильную и вместе с тем тонкую веру, что противостоит скептицизму и цинизму, он рисует характеры людей и зверей, которые с полным доверием идут через страну теней, видя реальность «сквозь тусклое стекло » и учась иметь дело с миром, где со всех сторон их осаждают зло и сомнение.
«Письма Баламута» представили борьбу христианина с соблазнами и сомнениями в новом свете благодаря хитроумной сюжетной рамке — переписке старшего беса с учеником. «Хроники Нарнии» охватили и очаровали гораздо большую аудиторию, поскольку это переложенная с помощью воображения версия христианского нарратива помогла читателям осознать вызовы в жизни верующего — и понять, как с ними справляться. Этот воображаемый опыт, приобретенный в Нарнии, приуготовляет путь для более осмысленного и зрелого усвоения великого христианского нарратива. Нечасто случается, чтобы литературное произведение соединило в себе такую повествовательную мощь, духовную зоркость и наставническую мудрость.
