Писатель и публицист, шорт-листер премий «Большая книга» и «Русский Букер» Игорь Малышев работает в совершенно различных жанрах. Обращаясь к ребенку в каждом читателе, он и сам остается ребенком – со всей свежестью и непосредственностью детского восприятия, отсутствием запретов, открытостью. Мы поговорили с Игорем о его новом романе «Театральная сказка», который только что вышел в издательстве «Эксмо». Это волшебная история о мальчике Мыше и его подруге Ветке, которые стали театральными актерами и обнаружили за сценой выход в иную реальность, поэтому мы сосредоточились в беседе преимущественно на метафизических вопросах: о невидимом, но более интересном и реальном, чем видимое; о существовании и субъективном течении времени; о природных духах; о том, возможно ли вынести стихотворение из сна и для чего в искусстве важна боль.
- Игорь, у вас вышло много детских книг, потом был роман «Номах. Искры большого пожара», вошедший в короткие списки «Большой книги» и «Русского букера», теперь вот в издательстве «Эксмо» издана «Театральная сказка». Как бы вы изнутри определили свою литературную эволюцию? Откуда и куда вы движетесь?
- Не могу сказать, что вижу какой-то вектор своей литературной эволюции. Иногда мне кажется, что в литературе я вообще работаю не по направлениям, а по площадям, постоянно осваиваю новые территории, самые разные жанры и направления: детская литература, лесная сказка, исторический роман, космическая фантастика, пьесы, стихи, критические статьи... И это еще не считая того, что я сочиняю песни и пою в своей группе «Лес».
- С чем связана ваша симпатия к нечистой силе? Например, герой сказки «Лис» – бесенок, чертик.
- «Лис» все же не о нечистой силе, а о тех силах, природу которых человек не вполне понимает и потому боится. Там у меня фигурируют лешие, русалки, ведьмы, анчутки, окаяшки. Главный герой Лис, пусть его и называют бесом, конечно же, не бес в христианском понимании этого слова. Он гораздо ближе к тем самым духам природы. А вот природа, и ее видимые и невидимые проявления, в отличие от нечистой силы, всегда вызывали во мне живейший интерес.
Лис, кстати, не единственный представитель народной мифологии, о котором я писал. В повести «Дом» один из главных героев домовой Фома, а кроме него там еще действуют водяной, конюшенный и садовый.
- Как вы относитесь к дидактической компоненте классической русской литературы? Должна ли книга учить?
- Хорошая книга всегда чему-то учит. Плохо, когда мораль дается грубо, «в лоб».
- Можно ли сказать, что вам онтологически интересен феномен бунта?
- Мне интересны все аспекты человеческой жизни. Но если имеется в виду мой роман «Номах», то там речь не о бунте. Называть русскую революцию – явление мирового масштаба, трагическое, величественное, кровавое и очистительное – бунтом означает сильно упрощать ее. Наша революция это тема для отдельного серьезного разговора.
- Для подростков или для взрослых вам интереснее писать?
- В этом смысле я не делаю различия. Есть темы интересные и неинтересные, а кто станет адресатом книги – не особенно важно.
- Нужно ли самому быть немного тинейджером, чтобы писать для подростков?
- Наверное, не открою секрета, если скажу, что люди вообще не вырастают. В процессе жизни они приобретают какие-то знания, опыт, теряют эмоциональность, чистоту, непосредственность. Любой человек – ребенок, тинейджер, кто-то более постаревший, кто-то менее.
- Какие детские и подростковые качества вам симпатичны, а какие не очень?
- Симпатичны уже упомянутые мной непосредственность, чистота, чувствительность. А неприятна жестокость и неумение чувствовать чужую боль.
- Каков для вас объем понятия «взрослый человек»?
- Самоконтроль, эмоциональная выхолощенность, сила, навык заботы о других, умение видеть причины и следствия явлений и процессов.
- Мышкин, Мыш, подросток с русой челкой в «Театральной сказке» чем лично вам интересен? А его подруга Ветка?
- Мыш во многом похож на меня. Мне в десять лет довелось пережить потерю отца, так что он, как и я, со смертью близких столкнулся довольно рано. (Кстати, со своей смертью я столкнулся еще раньше. В семь лет почти утонул в озере, меня вытащили и откачали случайно оказавшиеся там люди). Мыш начитан, я в его возрасте тоже много читал. То, что он попадает в театр, – реализация моего интереса к этому виду искусства.
Что касается Ветки, то она пацанка, оторва. Мне такие всегда нравились. Хотя наблюдал я их обычно издали, это довольно опасные и непредсказуемые существа.
- Мышу иногда снились стихи, он хранил для них под подушкой блокнотик. Снились ли вам стихи или проза? Легко ли вам что-то литературное вытащить из сна?
- Да, во сне периодически приходят какие-то идеи и образы, но при пробуждении они блекнут и сереют, как тропические рыбы, вытащенные из воды. Насколько я помню, ни одна из приснившихся мне идей так и не была воплощена. Хотя, уже несколько лет у меня в голове вертится мелодия, которую я услышал во сне, но до сих пор так и не сделал из нее песню. Надеюсь, все же удастся.
- Что значит для вас театр?
- Это переход в другой мир.
- Есть ли у вас пьесы?
- Да, есть две пьесы. Одна из них была опубликована в «Дружбе народов», вторая лежит в столе. Воплощения на сцене пока не получила ни одна.
- Режиссер Альберт просит Мыша и Ветку много раз пересекать сцену, но не повторяться в траектории. Насколько вы сами следуете этому правилу в литературе и жизни?
- Я даже на работу, а работаю я на атомном предприятии, стараюсь по возможности ходить разными путями. Впервые я прочитал о необходимости такой практики, помнится, у Кастанеды лет двадцать тому назад. С тех пор стараюсь регулярно менять маршруты, как в жизни, так и в литературе.
- В вашем театре есть волшебное Засценье, предполагаете ли вы что-то подобное и в жизни? Другими словами, верите ли вы в то, что за видимым есть невидимое, и оно реальнее и интереснее?
- Для меня несомненно, что объем наших знаний об окружающем мире – не больше песчинки посреди Сахары. Человечеству предстоит узнать еще невероятно много, но и это в сумме составит не более горсти песка.
- Есть ли аналог Засценью в писательстве?
- Писательство – одно сплошное Засценье. Как и любое другое искусство – музыка, живопись, театр, танец…
- Когда дети попадают в Засценье, время в реальном мире останавливается. На ваш взгляд, что такое время, и возможно ли его остановить или ускорить?
- Время для меня одна из самых больших загадок мира. Иногда мне кажется, что его вовсе нет, что каждое мгновение, и мы вместе ним, никуда не исчезает, а остается навсегда. Условно говоря, мальчик, что когда-то играл с волнами на берегу моря, он никуда не исчез. Он все так же играет, и море все там же, и по нему бегут все те же волны.
А о том, что время, уж извините за оборот, все время течет с разной скоростью, знает каждый. Самая простая техника его ускорения – заняться чем-то по-настоящему интересным. А медленнее всего оно движется на производственных совещаниях и в кресле у стоматолога.
- Когда дети спрашивают режиссера, почему он выбрал именно их, он им отвечает: «внутри у каждого из вас есть рана. Она кровоточит, болит и это делает вас чуткими, страдающими. Живыми, по большому счету. Такими, какие только и нужны театру». Только ли боль, только ли рану можно использовать в искусстве? Почему для этого не годится благополучие?
- Благополучные люди, как правило, скучны и неинтересны. Они лежат в своем благополучии, будто в жирном бульоне, и, вроде как, спят. А вот когда что-то болит, тут «спать» не получится. Но, вы правы, в творчестве можно использовать не только боль. Когда я писал «Лиса», меня вел восторг перед миром, со всеми его лесами, озерами, снегами, видимыми и невидимыми обитателями. И это тоже мощнейшее «топливо».
- И Мыш, и Ветка до того, как попадают в театр, ведут, в общем-то, криминальный образ жизни – воруют, лгут, бродяжничают. Насколько возможно так моментально измениться и перестроиться?
- Они оказались в криминальной среде не по своей воле и не из-за природных склонностей. Мир криминала для них чужой, поэтому вернуться к нормальной жизни, если, конечно, театральную жизнь можно назвать нормальной, они смогли легко и безболезненно. Тем более, что и пробыли они среди преступников относительно небольшое время.
- Мне в «Театральной сказке» чудятся аллюзии и на Клайва Льюиса, и на Метерлинка, и некое родство с современным писателем Эдуардом Веркиным, который тоже преимущественно пишет для подростков. На ваш взгляд, чьи традиции в литературе вы наследуете?
- Если говорить о «Театральной сказке», то тут, наверное, можно сказать о влиянии Крапивина. Еще рассказ Уэллса «Дверь в стене» вспоминается.
В целом, как мне кажется, сильнее остальных на меня повлияли Гоголь и Шолохов. Но это один из тех вопросов, на которые лучше бы отвечать не автору, а читателю.
- Назовите своих любимых писателей.
- Достоевский, уже упомянутые Гоголь и Шолохов, Бабель, Чехов, Василий Белов, По, Маркес, Борхес… (Топ 15 книг современных российских авторов от Игоря Малышева)
- Какая книга сейчас лежит на вашем столе?
- Перечитываю «Братьев Карамазовых».
- Над чем вы сейчас работаете?
- С подачи Павла Крусанова, вступительные слова которого приведены на обложке книги, я согласился поучаствовать в одном проекте, и с тех пор в мою жизнь вошли нибелунги. Имеется в виду известный средневековый эпос. И вот, как-то так получается, что они, нибелунги, до сих пор никак из моей жизни не уйдут.
Беседовала Надя Делаланд
