Мы пообщались с удивительной, талантливой, щедрой Сашей Николаенко – письменно. Она так спешила сказать самое главное, что отвечала на все вопросы до того, как успевала их прочесть, предугадывала, опережала. Парадоксальным образом интервью вышло гораздо более живым, чем многие, которые происходят при встрече. Мы поговорили с Сашей о ее романе «Небесный почтальон Федя Булкин», кому он посвящен, почему так назван, как писался и был издан, кто такой Федя Булкин. И еще, конечно, о детстве и старости, о смерти и бессмертии, о книге, которую Саша читает, и книге, которую Саша сейчас пишет, и о других очень важных вещах. В том числе, о ее новой книге «Жили люди как всегда: записки Феди Булкина», презентация которой состоится 28 апреля во МХАТЕ.
- Саша, поздравляю с выходом книги «Жили люди как всегда: записки Феди Булкина». Я бы сначала хотела поговорить с тобой о книге «Небесный почтальон Федя Булкин» – маленьком романе, как сказано в подзаголовке. Это трогательная и глубокая история о мальчике Феде, потерявшем родителей и живущем с бабушкой. Но давай начнем с названия. Как оно возникло? Долго ли ты обычно выбираешь названия для книги? Приятный ли это процесс или мучительный?
- У этого названия долгая история. Помню, как, написав «Убить Бобрыкина», вдруг поняла, что лучше этой книги уже никогда ничего не смогу написать. Это было страшно. Победы часто преграждают путь дальше, вернее – желание идти. Тогда я позвонила Алексею Слаповскому, и сказала, что писать больше не могу, и мне кажется – крышка. И Алексей ответил – мы пишем, чтобы удивить себя. Это оказались спасительные слова. С них начала записывать коротенькие рассказы о Булкине, Федор Михайловиче… оказалось, что эти простые истории способны меня удивлять, стать выходом, выдохом. И вот я писала их, как вдруг среди всевозможных историй о жизни множеств Федр Михайловичей, появился мальчик Федя. И стоило ему появиться, как я забыла про все остальное, до того звонко и живо прозвучал во мне его голос. Вместе с Федей пришла его бабушка. И когда они заговорили друг с другом, я просто стала за ними записывать, ничего не выдумывая. Вся книга была написана под их диктовку, за одну зиму, а та зима была самая страшная в моей жизни. Папа болел, и, не допуская мысли, что его может не быть, не стать, я тем не менее подсознательно понимала это. Поэтому, видимо, поставила Федю в ту ситуацию, которой боялась сама. Как это выдержать… как такое принять… и стала искать ответ вместе с Федей. Я спрашивала, а он отвечал. Он спрашивал – я отвечала. Но чаще, вместо меня, Феде отвечала бабушка. Эта бабушка находила такие ответы, от которых у меня появлялась надежда.
Собственно, Федя и его бабушка, стали в ту зиму нашим с папой спасением. Многие мои истории грустные, и всегда, когда я приходила почитать папе, он, опасаясь, что я опять прочитаю что-нибудь невеселое, спрашивал: - Что ты будешь читать? И если я говорила – Федю, папа отвечал: Федю – можно!
Папа не увидел, как эта книга вышла. Он не узнал, что я получила премию за «Убить Бобрыкина», и теперь мои рассказы печатают его любимые журналы – «Юность», «Новый мир», «Знамя»… но он очень любил Федю Булкина, и с Феди Булкина окончательно поверил в то, что я действительно могу писать книги.
Название? Название пришло само, как и весь этот текст. Но когда я сказала папе, что книга будет называться «Небесный почтальон» папа попросил: А назови ее «Небесный почтальон Федя Булкин» … мой мальчик Федя – это мой папа. Как пережить, что папы больше нет, и не будет? Что он не вернется с работы ни сегодня, и никогда? Просто продолжать любить его. Все наши ушедшие живы в этой любви. Этот выход подсказал мне Федя и его бабушка. Спасенье в любви.
- Роману предпослан эпиграф, из которого читателю становится известно, что Феди уже нет среди живых. Так же, как бабушки и папы. Есть ли у тебя ощущение диалога с ушедшими близкими через эту книгу, вообще – через текст, который ты пишешь?
- Вот видишь, не зря я так полно ответила на твой первый вопрос. Не я пишу эти истории, скорее эти истории пишут меня. Я никогда не знаю, что будет в конце, но сажусь писать, как читать. Сажусь узнать новую историю. Иногда, когда рассказчики во мне умолкают, мне становится очень тихо и грустно, и одиноко. Каждое утро в девять я сажусь за комп, чтобы услышать что-нибудь новое. Услышать и записать.
- Есть ли у Феди Булкина прототип? Все его гениальные изречения ты сама придумала или что-то подсмотрела у детей?
- И опять выходит, что я ответила. Что поделаешь? Видимо, догадалась, о чем меня спросишь по тому доброму, что ты сказала о Феде. Я подсмотрела у жизни. Я подсмотрела живя.
Если подробней, то у меня никогда не было такой мудрой бабушки, бабушка была очень добрая и любила меня, но никогда не заговаривала со мной про бога, а сама я никогда не была так вдумчива, как мой маленький Федя. Все герои книг рождены от жизни… все вопросы, загадки, ответы, от которых только больше вопросов – это наша жизнь. Несправедливо забыть человека, не рассказать о нем ничего. Оставить в память о нем только прочерк меж дат. Своими историями я просто пытаюсь заполнить эти несправедливые прочерки.
- Язык романа с самого начала полон инверсий («Из тетради Фединой», «Мама с папой мои геологи» и т.д.), как это присуще разговорной речи, когда смысл рождается на ходу, в процессе говорения. Скажи, а писала ты тоже быстро? Это было записывание слов, которые приходили именно в этом порядке, или имитация естественности?
- Смотри, Надя! Опять! Это совершенно невероятно!!!
- Федя риторически спрашивает: «А зачем совершать хорошее, если о нем ни гу-гу?!» Как ты считаешь, нужно ли говорить о хороших делах или надо их скрывать?
- Это так просто! Федя существо мудрёное, даже, можно сказать в данном случае – задает провокационный вопрос, сам прекрасно зная ответ. От хорошего всегда лучше тебе самому. От плохого – хуже. За доброту воздается сразу, от доброго дела всегда радостней на душе.
- В истории Феди все пронизано смертью и бессмертием – и то, как его родители работают в Небесном Городе, и то, как он ждет воскресения умершей от страха гусеницы, и то, что бабушке он разрешает умереть раньше него, но с его разрешения. Что для тебя смерть? Часто ли ты о ней размышляешь?
- Надя? А можно я отвечу на этот твой вопрос одним коротеньким рассказом, он буквально вчера написан, и, к сожалению, не вошел в мой новый сборник рассказов «Жили люди как всегда: записки Феди Булкина», на презентацию которого всех приглашаю в МХАТ имени Горького 28 апреля в 17:00. Кто захочет, ищите меня на ФБ. Там я Саша Николаенко. Зачем искать меня на ФБ? Просто там я обязательно объявлю заранее, где именно в МХАТЕ меня искать.
А теперь рассказ!
ДЕД МОРОЗА БОЛЬШЕ НЕТ
Где-то там, далеко-далеко, была потеряна вера в него. Обнаружен тулуп с бородой, в самом дальнем углу антресолей. И тулуп этот еще не раз пригодился Олегу Петровичу (у него были внуки) борода же была своя.
– Кто? – Прокричал Олег Петрович из-за двери.
– Дед Мороз!
– Издеваетесь?
– Отдел доставки «Лапландия сервис».
– Я сейчас полицию вызову…
– Улица Народного ополчения, 23. 4. 196?
Несмотря на верно названный адрес, совершенно ясно было, что за дверью мошенники. Раньше были электрики, был МОСГАЗ, а теперь Дед Мороз.
– … или вы уходите, или…
– «Красная лошадь-качалка» от 4.11. 36., ваша заявка?
– Когда вы сказали…
– 4. 11. 36. – Повторили из-за двери.
Олег Петрович замер. Дело в том, что когда-то он… действительно… верил.
Щёлкнул замок, дверь открылась.
– Слишком много заявок, не успеваем. – сказали там улыбаясь.
Где-то, далеко-далеко, в ответ на просьбу его, было вынесено решение - «доставить через восемьдесят шесть лет. Не потерявшему веры».
….
- Есть ли у тебя свой опыт – внутренний, трансцендентный, – на который ты могла бы опереться, рассуждая о смерти и бессмертии?
- С бессмертием, мне кажется, все очень просто. Бессмертие в детях и в любви. Бессмертие там, где человек способен отдать жизнь за любимого человека.
- Философские открытия, которые совершает Федя, сталкиваясь с реальностью и находясь в диалоге с бабушкой, с одной стороны, наивны, но, с другой, внезапно по-новому высвечивают многие вещи, очищая их от патины. Как тебе удалось найти в себе этот ракурс детского удивления, непосредственности, свежести? Или ничего не надо было искать – так ты и видишь все?
- Наденька… даже не знаю, как отвечать… Вижу мир по-разному, то есть стараюсь смотреть на него со всех сторон; звонкий голосок Феди, наверное, был во мне, но до того, как он впервые заговорил, я его не слышала. Мир … удивительно разный, и главное в нем, наверное, даже не его разность, но скорее способность этому удивляться. Не стареть удивляться.
- Все эти выдержки из Фединой тетради – это же немного Евангелие от него (Федя сам сравнивает себя с Христом, потому что они оба людям правду говорят) или хотя бы – житие святого, но только по большей части – внутреннее? Была ли у тебя идея соотнести Федю и его историю с христианской традицией?
- Нет… такой идеи не было. Первый читатель, и первый редактор Феди, мой друг, Миша Стрельцов, читая книгу сказал – ты сделала так, что Бог как будто все время с ними. Он у тебя живой, он третий персонаж этой книги, совершенно реальный. Миша тогда сказал – ты написала живого Бога. Это не так. Я просто написала, как можно спастись, не потерять смысл, не зная, что будет, будет ли Там, и принять конечность. Как? – Только продолжая любить. Как? – Живя для кого-то.
- В тексте много окказионализмов, которыми всегда богата детская речь (грехи повыдоховать, понавыдышали, темлетние и нынешнелетние монетки, рокотнуло, откомарная марлечка, Бог-градовержец). Как ты думаешь, почему с возрастом человек принимает правила – в том числе и грамматические, становится менее творческим? Есть ли способ вернуть себе эту детскую творческую непосредственность и есть ли в этом необходимость?
- Самое страшное, когда в человеке умирает ребенок. Ребенок – это любопытство ко всему в жизни, вера в добро, в подзащитность и справедливость. Ребенок живет в каждом из нас, по сути, он и есть наша душа. Мой папа оставался ребенком всегда. Он был доктор наук, физик-атомщик, профессор, столько знал, и столько терял, но в девяносто лет ему было интересно все, он хотел посмотреть новую эстакаду. Мне даже кажется, он и уходил посмотреть, что будет дальше.
- Федина родина – бабушка и дача («Три черной куста смородины и три красной. Три крыжовника. Яблони. Слива. Облепиха, вишня, сирени куст, клубника, петрушка, укроп, вот и все! Вот и вся моя родина».) Саша, какая у тебя родина?
- Моя родина – мама и папа. Моя родина – бабушка. Моя родина – сын. Моя родина – весна и лето, долгие зимы, наша Москва, наши Чистопрудный и Патриаршие. Серебряный бор и мои любимые книги. Моя родина – мои друзья, и даже две мои кошки – тоже моя родина, моя родина – все, что я люблю здесь, и все, кого я люблю.
- Многие главы начинаются с цитаты из любимого маминого (кроме папы) певца Высоцкого. Что у тебя связано с Высоцким?
- А!!!! Все детство связано с ним. «Если друг оказался вдруг» … или «свежий ветер избранных пьянил» … «Место встречи изменить нельзя» … «Где Вы теперь, кто Вам целует пальцы…» – его голосом. Он тоже моя родина. Меня никогда бы не было без него. Без его стихов, ролей, его песен. Он успел сказать все. Он для меня не меньше, чем Александр Сергеевич Пушкин.
- Зачем людям поэты и прозаики?
- Да! Кстати? Зачем мы вам? Они нам? Ох, Надя… Вопросы чрезвычайно сложные, так просто и не ответишь…Хотя? Зная, что есть книги, я не представляю себе жизни без них. Зная, что есть стихи, не представляю жизни без них. Книги – проза, поэзия – летопись человеческих жизней. Книги и стихи, это как у Феди: Богу о нас.
- Расскажи про иллюстрации – кто их рисовал?
- Да там всего три картинки! Мне казалось, у каждого есть своя бабушка и свой Федя. Поэтому я не стала рисовать их. Зато! Если ты придешь 28, то моя новая книга полна картинок, и даже обложку в этот раз рисовала я! За что огромное спасибо родной, и да – ставшей родной за это время Редакции – Елены Данииловны Шубиной, и моему Редактору Вере Копыловой. Если бы не они, книга никогда не появилась бы на свет. Саша? У вас же много рассказов – сказала мне в начале этой зимы Елена Данииловна. Давайте сделаем сборник? И вот, книга появится на прилавках буквально дня через два, а сын мой Максим только что уехал на студию записи, начитывать ее для аудио версии! Кстати, и «Небесного почтальона» в аудио версии читает он. Спасибо ему огромное!
- Сашенька, расскажи немного о новой книге.
- Все началось однажды весенним вечером у магазина «Пятерочка». Мы приехали с сыном на великах, за продуктами, но погода была такая хорошая, что я предложила ему подождать меня снаружи, у магазина. Когда я вышла, сын (ему тогда было лет 10-12) разговаривал с человеком – таких людей называют бомжами. Это был оборванный человек, с бутылкой дешевого пива. Он что-то рассказывал сыну. Когда мы поехали дальше, я спросила сына, о чем они говорили… Оказалось человек просто рассказывал, как тоже был маленьким, играл в футбол… о чем он мечтал, и почему у него так все получилось. Он рассказывал сыну жизнь… а я ехала и думала, где она сломалась, в какой момент, почему, и сломалась ли вообще, … я думала – если бы у него был шанс написать жизнь сначала, переписать ее, где бы и что бы он в ней изменил… С тех пор я и начала писать рассказы, вошедшие в мой новый сборник. Это рассказы о жизни, которую не перепишешь. Рассказы о нас. Может быть, это жалоба, может, вопрос… Мне хочется верить, что это надежда.
- Есть ли любовь сильнее, чем та, которую испытывает маленький ребенок к заботящемуся о нем взрослому (маме, папе, бабушке)? Ведь правда кажется малышу, что весь мир рухнет и потеряет смысл, если с этим взрослым что-то случится?
- Наверное нет. Но есть равнозначная. Это любовь родителей к детям. Та любовь, которая дороже собственной жизни. Любовь, способная простить и понять, ждать, надеяться, и быть бесконечной.
- Федя вместе с детскими вопросами задает и такие, которые возникают у взрослых. По твоим ощущениям, Федя обычный ребенок или вундеркинд?
- Федя – это мой папа. Папе на момент написания книги было 90 лет. Федя, разумеется, не обычный ребенок, он человек, переживший множество потерь и оставшийся верить.
- Кого из современных прозаиков ты для себя выделяешь?
- Одна из самых моих любимых книг, вышедших за последние годы, – «Секретики» Петра Марковича Алешковского. У него есть потрясающий роман «Рыба», на мой взгляд, сильнее той книги, что читаю сейчас. Читаю «Моя темная Ванесса». «Рыба» – тоже женский образ, образ одиночества и желания любить и быть любимой. Женский образ, написанный великолепно. Очень сильная книга из новых – «Вечная мерзлота» Виктора Ремизова. Считаю, что эта книга достойна премии «Большая книга».
- Что ты сейчас читаешь?
- Дочитываю «Темную Ванессу». Книга просто кричит об одиночестве и нелюбви. Очень горькая книга. Но я думаю, горькие пилюли – и есть лекарство, а сладкие леденцы не лечат. Книги, заставляющие взглянуть на себя, внутрь себя и задуматься, нужные, необходимые книги. Сначала понять, потом попробовать исправить.
- Над чем ты работаешь?
- В конце этого года, или в начале следующего (я не тороплюсь, понимая, что именно написала, и какое испытание мне предстоит по публикации) должна выйти книга. Это большой роман. Я писала его пять с лишним лет. Называется он «Муравьиный бог». Отрывки из книги, с разрешения моей редакции, были напечатаны в третьем номере «Нового мира» 2021, в журнале «Юность» и моем любимом родном журнале «Урал».
Что дальше? А дальше, если, и как бог даст. Недавно поняла для себя, что такое графомания, и чем она неприемлема, отвратительна. Графомания – это тогда, когда автору сказать нечего, а он пишет. Я не буду писать, если мне нечего будет сказать, и молюсь только о том, чтобы снова услышать.
- Спасибо!
- Дорогая Надя! Само твое имя – и есть то самое, главное, что никогда нельзя терять в жизни. Спасибо тебе огромное за эти вопросы, за то, что полюбила Федю и приняла.
Беседовала Надя Делаланд
