9 мая вся страна отмечает День победы в Великой Отечественной войне, но многие празднуют также появление на свет легендарного барда. Ко дню рождения Окуджавы мы поговорили с писателем, исследователем творчества и первым биографом Булата Шалвовича Маратом Гизатулиным. Поводом послужила книга Гизатулина «Булат Окуджава. Вся жизнь – в одной строке». Из беседы мы прямо или косвенно выяснили разные любопытные вещи, например, что фамилия Окуджава не склоняется и что появилась она, когда один из предков Окуджавы отрезал кому-то оба уха, а также чем интересен Калужский период Окуджавы, почему он до смерти не общался со своим младшим братом, за что Булат Шалвович побил своих учеников, какой был у него характер и всякий ли опыт полезен писателю.
- Марат, ваша книга «Булат Окуджава: Вся жизнь – в одной строке» посвящена его калужскому периоду. В 96-м году Окуджаве даже было присвоено звание «Почетный гражданин Калуги». Что это за период в его жизни? Как сказал один из ваших рецензентов «Интересен ли Окуджава до Окуджавы?» Чем он важен для него и для читателя книги?
- Когда я начинал работать над калужской частью биографии Булата Окуджава, я и сам не думал, что этот период может быть столь важным — ну, подумаешь, шесть лет — одна двенадцатая часть его жизни. Но чем больше я работал, тем больше убеждался, что да, эти шесть лет очень важны в биографии поэта. А когда я поставил финальную точку, то увидел, что эти годы были самыми важными в становлении писателя и человека.
И сам Булат Окуджава, несомненно, это чувствовал, ведь не случайно большая часть его автобиографической прозы посвящена калужским событиям.
- Вы посвятили книгу своему отцу. Почему именно ему?
- Ну, того, что я его очень любил и он ушел незадолго до выхода книги, было бы достаточно. Но дело еще в том, что именно он и приобщил меня к творчеству Булата Окуджава. И случилось это более пятидесяти лет назад.
- Сколько книг об Окуджаве выпущено в вашем издательстве «Булат»? Какие бы вы особенно среди них выделили?
- Сказать по правде, я не готов назвать цифру. Пару десятков, наверное. Были и другие какие-то книги, не связанные с Булатом Окуджава. Особенно выделить, конечно, следует десятитомный ежегодный альманах «Голос надежды», который мы выпускали с 2004 по 2013 годы. Когда мне пришла идея альманаха, мои друзья-соратники Андрей Крылов и Виктор Юровский, отнеслись к предложению скептически – ну, выпустим один том, ну, может быть, два. А где потом материалы брать?
К счастью, их опасения не оправдались, и если бы у издателя не закончились деньги, мы бы, уверен, и до сих пор выпускали бы ежегодно по новому тому. Главным редактором и составителем альманаха стал Андрей Евгеньевич Крылов. Основная заслуга в создании альманаха – его.
- Расскажите о том, как вы вместе со Львом Шиловым основали народный музей Окуджавы.
- Это очень длинный рассказ, я сейчас как раз пишу книгу о создании музея и моем недолгом директорстве. Надеюсь скоро закончить, но должен вас поправить. Это Шилов создатель музея, а я лишь помогал ему в меру своих скромных сил. И я был не единственным его помощником. Еще за три года до смерти Булата Окуджава Лев Алексеевич создал в Москве Клуб друзей Булата, в котором объединились немало замечательных людей. Вот они-то все и помогали Льву Шилову в создании музея.
- В книге много текстов Окуджавы, которые публикуются впервые. Автор предисловия пишет, что это не всегда оправдано. Из чего исходили вы, когда решали их все же опубликовать?
- Наверное из того, что я не филолог и не лингвист, и мало что понимаю в этом. Мне хотелось выложить все, что мне удалось найти, а уж интересующиеся пусть потом разбираются, что на какую полочку положить.
- Как вы считаете, чем ваша книга отличается от книг других исследователей о молодом Окуджаве?
- Наверное тем, что я не умею и не люблю сочинять и придумывать, поэтому вынужден, как педантичный следователь, добывать факты.
- С кем, кроме Дмитрия Быкова, вы ведете полемику в своей книге?
- Знаете, я перестал полемизировать с кем бы то ни было, и жалею, что в книге много полемики. Я бываю очень запальчив и заслужил уже в определенных кругах репутацию записного скандалиста.
Что касается Димы Быкова, он замечательный мой друг и настолько великодушен, что, стиснув зубы, презрел обиду и очень тепло выступил в ЦДЛ на презентации книги, о которой мы сегодня говорим. А потом еще и предисловие для другой моей книги написал. Не знаю, сумел бы я быть таким великодушным.
- Книга начинается с весны 1950 года, когда Окуджава вместе с женой Галей заканчивали учебу в Тбилисском государственном университете. Почему вы решили начать именно с этой точки?
- Вообще-то я начал совсем с другой точки, а именно, как полагается нормальному биографу, с рождения героя. И даже написал небольшую книжку – конспект или набросок биографии – с самого начала. Но в какой-то момент я познакомился с Николаем Васильевичем Панченко, замечательным поэтом и ближайшим другом Булата по Калуге. Мы стали часто видеться, и он мне много рассказывал из их калужского житья-бытья.
И тут я понял, что в Калуге и окрестностях я могу еще успеть «допросить фигурантов дела». В 1998 году многие свидетели еще были живы.
Нет, в Грузии, конечно, тоже оставались друзья поэта и родственники, и я ездил туда неоднократно, чтобы собрать материал. Но этот материал лежал и сейчас лежит у меня большей частью необработанный, а основное внимание я перенес на Калугу.
И все равно я очень много упустил и не могу себя простить за разгильдяйство. Накануне нашей предпоследней встречи Николай Васильевич позвонил мне и попросил заехать. Он собирался рассказать мне много интересного – видимо, что-то почувствовал и заторопился.
Я приехал, как всегда с видеокамерой, мы сели. И вдруг мне стало стыдно за мой эгоизм, за то, что я за все время нашего знакомства ни разу не поговорил о самом Панченко, его поэзии.
И я сказал Николаю Васильевичу:
- А давайте сегодня мы запишем, как вы читаете свои стихи! А потом уже поговорим о Булате.
Николай Васильевич с радостью согласился и читал три часа. Ни о чем больше мы, конечно, в этот день поговорить не успели.
Собирался заехать к нему через день, но закрутился, собрался лишь через пару недель. Николай Васильевич уже не вставал и меня не узнал.
- Александр Мелихов в статье «Калужский искус» пишет: «“идиотизм деревенской жизни” к концу книги постепенно сменился чередой нарастающих успехов газетной звездочки областного масштаба, однако никто в ту пору и вообразить не мог, на сколь высокий мировой небосклон когда-то взлетит этот несколько нездешний худенький кавказец». Различали ли вы в том человеке, о котором писали, его невероятное будущее?
- Когда я писал об этом человеке, его невероятное будущее уже случилось, и мне трудно объективно оценивать его тогдашнего. Но должен вам сказать, что когда я впервые услышал со старенькой разрушающейся магнитофонной пленки «тип 2» этот голос, эти песни меня ошеломили. Точнее, с первого прослушивания – нет, я лишь отдельные слова сумел разобрать. И уже собирался стереть эти заунывные бормотанья, но папа мне сказал:
- Не торопись, сынок, стереть всегда успеешь, попробуй послушать еще раз.
И я зарядил катушку снова и вдруг услышал: «Вы слышите, грохочут сапоги». И в этот момент меня поразила мысль, что это навсегда. Мне было 14 лет, и в этом возрасте навсегда – это, действительно, большой срок. Сейчас он сильно сократился.
- Были ли вы лично знакомы с Булатом Шалвовичем?
- Вот, как раз такой случай, когда я страдаю от неумения что-то придумывать. Очень хочется сказать, что мы парились в Сандунах и сиживали в буфете ЦДЛ, но даже обмолвиться, что мы были знакомы шапочно – слишком по-хлестаковски. Да, мы общались несколько раз в разные годы, но боюсь, что он меня не запомнил.
- Вы включили в книгу и воспоминания самого Окуджавы, и свидетельства людей, окружавших его в то время, и разного рода документы. Есть ли что-то, что вы хотели включить, но не смогли найти документальных подтверждений?
- Конечно! Например, какие-то архивы погибли или утеряны, а кто-то из коллекционеров придерживает у себя что-то важное. Но это все какие-то детали, существенные для исследователя, но не для читателя. Для моей книги это не важно – все, что я хотел рассказать – рассказал. И старался быть объективным.
- Как пригодился в творчестве Окуджаве опыт проживания в Шамордино? Всякий ли опыт полезен писателю?
- Несомненно, всякий опыт полезен писателю! Он может быть вреден для здоровья или даже для жизни, но для писательства всегда полезен.
А про Шамордино… Это же был один из важнейших моментов в его картине мира. Вот он успел увидеть хозяев жизни на Кавказе, в Москве, номенклатурную жизнь далеко от Москвы – в Нижнем Тагиле. И только жизни народа он так и не видел. И тут вдруг!
Он тут же отказывается жить так, как жили все тамошние учителя – с подсобным хозяйством: огородиком, домашней птицей и поросенком. А вокруг… электричества нет (а значит, нет даже радио), водопровода нет (а в монастырские времена Шамордина – был, но после революции трубы растащили), воду из колодца надо носить в ведрах, а жена беременная, отопление печное – а дров нет, и получить их сложно. Еды тоже нет – только хлеб (пекарня осталась от монастыря), за всем остальным надо ездить в Козельск. Из всей культуры – единственная книжка на все дворы – Библия у тетки Марьи. Газет, библиотек (школьной даже) и дома культуры нет. А школа, между тем, переполнена – 600 учащихся, занятия идут в две смены. Занимаются в монастырских кельях, с наступлением холодов – в одежде, варежках, а вечерами с одной керосиновой лампой на класс. Столько удивительных жизненных наблюдений! Например, как по осени, когда забивают скотину, ведут себя сельчане. Те, что русского происхождения, съедают сразу все. А украинцы, например, делают колбасу и прочие деликатесы на весь год.
- Вы упомянули о том, что в последние годы Булат и его брат Виктор не общались и не виделись. С чем это было связано?
- Это очень больной вопрос. Да, братья не общались последние четверть века. Впервые они сильно поссорились еще в Шамордине как раз. Но главная причина для разрыва случилась через шесть лет, когда Булат вступил в компартию, а Витя ему этого не простил. Так рассказывает Николай Панченко.
Потом они еще пару раз сходились и расходились, и в 1972 году разошлись окончательно. Виктор Шалвович был непростой человек, его старший брат тоже. Мне не очень хочется обсуждать эту тему, потому что я умудрился очень подружиться с Виктором и тоже был проклят и тоже за дело.
Возможно, какие-то объяснения можно найти в моем очерке о Викторе Шалвовиче «Времени не будет помириться».
- Виктор с возрастом стал очень похож на старшего брата внешне. Находили ли вы сходство в их характерах?
- Абсолютное! Но, если внешне они с возрастом сближались, то в характерах наоборот - Булат мягчел, а Витя твердел.
- Вы пишете: «Думается, что, кроме разницы в воспитании и образовании, близко сойтись с людьми Булату мешали некоторые особенности его характера, в том числе – обостренное чувство собственного достоинства». Какой вообще был характер у Булата Шалвовича?
- Ну, собственно, вы же его и обозначили! Обостренное чувство собственного достоинства – основная черта характера Окуджава. Возможно, какую-то ноту здесь дала чудовищная судьба, выпавшая на долю этой фамилии в ХХ веке: уничтожен отец, расстреляны четверо братьев отца – Владимир, Михаил, Николай и Александр и сестра Ольга. Род Окуджава должен был исчезнуть – стерт из истории и памяти. Но палачи не успели уничтожить детишек, которые только подрастали и мало что еще понимали. И через годы сын убитого Шалвы вдруг выйдет на эстраду и споет:
О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой,
когда я шагнул с гитарой, растерянный, но прямой?
Думаю, непокорность, честолюбие и гордость всегда жили в их крови.
Случилось мне побывать в селении, откуда вышел дедушка Булата и Вити. И там я бродил по кладбищу, а на половине надгробий надпись «Окуджава». И я спросил местных жителей, откуда они, Окуджавы такие, все взялись. И мне рассказали.
В ХVI веке из Имеретии бежал сюда крестьянин Мамаладзе. Прошу обратить внимание на фамилию, в переводе на русский – Петухов. Этот Мамаладзе нанялся на работу к богатому хозяину, они повздорили, и грузинский Петухов, не сказав дурного слова, отрезал своему хозяину уши. А потом бежал в Мингрелию и взял себе прозвище Огудьджява, что означало «оба уха».
Однако я увлекся, простите, хочу только сказать, что чем больше я разговаривал с людьми о Булате Шалвовиче, тем больше убеждался, что фамилия Мамаладзе очень бы ему подошла!
- О чем говорит нетерпимость человека к хамству? И почему эта черта часто истолковывается окружающими как высокомерие?
- Об обладании чувством собственного достоинства. Как высокомерие оно истолковывается хамами.
- То, как вы описываете урок литературы, который Окуджава проводил уже в Высокиничах, заставляет предположить, что он был совершенно гениальным преподавателем: дисциплина на его уроках была идеальная, дети все усваивали, без памяти его любили. Окуджава по сути своей был учителем, только со временем значительно расширил аудиторию? С другой стороны, он сам признавался, что не любил учить и отзывался о себе, как о плохом учителе.
- Да, здесь есть некое противоречие. Он и сам потом часто выдавал взаимоисключающие оценки своего педагогического прошлого. Я бы сформулировал так: он был гениальным учителем и никаким преподавателем.
- Воспоминания учеников Окуджавы бывают противоречивыми. Не было ли у вас искушения опустить что-то, чтобы получился более стройный образ?
- Никогда! Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Да и не нужен никому стройный образ. Мне самому хотелось понять моего героя как можно полнее.
- Булат Шалвович, как это, в общем-то, было принято в то время, не слишком церемонился с хулиганящими учениками и мог даже наподдать. Сейчас иначе относятся к телесным наказаниям. Как вы считаете, это хорошая тенденция?
- Нет-нет, я не согласен! Мой герой никогда не прибегал к телесным наказаниям! Я подробно выяснял этот вопрос и мне известны только два случая. В первом он врезал мальчишке, который попал ему в голову кинутой пращой картофелиной. Во втором случае он мальчишку, обижавшего детдомовскую девочку, вывел во двор и несколько раз окунул головой в снег.
- Из школы в Высокиничах Окуджаву уволили (подло – разрешили уехать на каникулы в Москву, а потом за это же его и прижали), даже был суд и приговор к полугодовым работам. Удивительно, что сработало коллективное письмо молодых учителей в Комсомольскую правду, и директора уволили. Мне кажется, или тогда мир был отчетливее разделен на черное и белое и как-то проще?
- Затрудняюсь сказать. Думаю, здесь опять характер Булата не надо сбрасывать со счета. И ситуацию не надо забывать: вот тебе университетские выпускники, а с другой стороны, директор школы с начальным образованием. Ну и кто лучше письмо напишет? Но там и директора РОНО уволили, да и сам Окуджава уже начал тяготиться учительской карьерой. Я привожу документ, в котором Окуджава пишет, что он вообще больше не хочет работать учителем школы, что он «призван писать стихи». Призван! А опубликовано к тому времени лишь несколько стихотворений в газете Закавказского военного округа.
- У вас много книг об Окуджаве, но хочу спросить о той, которая о его корнях: «Булат Окуджава: От бабушки Елизаветы к прабабушке Элисабет». Что туда вошло, как она построена? Чем она интересна?
- Она состоит из нескольких очерков, касающихся разных родственников и предков Булата Окуджава. В том числе о брате Викторе, о котором говорилось чуть выше. Она не построена еще, я надеюсь успеть дописать туда еще несколько главок. Чем она интересна может быть для читателя, не знаю, а у меня есть странная особенность – я могу подолгу вглядываться в фотографии столетней давности и, наконец, люди на них начинают двигаться и шевелить губами. Я вижу, что они пытаются что-то мне рассказать. Сам я придумывать, повторюсь, не мастер, но почему-то знаю, о чем они мне хотят поведать. Тем более, что у меня документов по каждому случаю чемоданы.
- У вас есть и книги рассказов. Вы их называете «рассказиками» (как в подзаголовке к сборнику «Жизнь – впереди»), а себя – бывшим пролетарием. Что для вас самоирония – прием, как пишет один критик, защитная реакция, просто черта характера?
- Когда не умеешь сочинять и вынужден писать одну лишь правду, куда бежать от стыда? Согласитесь, Надя, многие из нас иногда совершают постыдные поступки. О всех не скажу, но себя-то зачем обманывать? «Ими жизнь моя отравлена без меры». И вот, чтобы не дожидаться презрительного смеха, надо перехватить инициативу.
- Вас сравнивают с Довлатовым. Как вы относитесь к этому сравнению?
- Ну… Как я могу относиться? Сергей Донатович из круга моих самых любимых писателей. Хотя я лучше, конечно! (Смеется.)
- Какие у вас любимые прозаики? А поэты?
- Ух ты! Так много же ж! Не хочется даже и называть, ведь 90% за бортом останутся. Ну, Гофман, Гоголь, Чехов, Булгаков, Платонов, Гроссман, Искандер, Воннегут… С поэтами тоже – Пушкин, Боратынский, Тютчев. Серебряный век весь. Господи, не перечислить, в ХХ веке вообще всех люблю!
- Что вы сейчас читаете?
- К стыду своему должен признаться, что лет 20 назад утратил способность к чтению беллетристики. Старое любимое еще могу перечитывать, а новое свежее совсем не лезет в меня. Прочту одну страницу, переверну и начинаю читать как новое произведение, начисто забыв о том, что было вначале.
Наверное, это деменция наступает, но должен добавить, что в последние лет десять я и совсем разучился читать – букв не вижу, глаза подводят.
Теперь я не читаю – слушаю. И преимущественно мемуарную литературу. Последнее, что прослушал с удовольствием – книгу воспоминаний Семена Липкина.
- Над чем сейчас работаете?
- Я, к сожалению, очень неорганизованный человек и пишу в последние годы по 4-5 книг одновременно. Во-первых, упомянутая уже книга о музее в Переделкине, она совсем уже скоро должна дописаться, надеюсь. Еще в процессе история жизни и любви Оли Окуджава и Галактиона Табидзе. Расстрелянной и покончившего с собой. Еще повесть о моем папе. И книга о грузинской части биографии Булата Шалвовича. И еще очень мучает меня книга о Чирчике, городе, в котором я даже не родился. Это, так сказать, моя Калуга. Очень хочется успеть со всеми, хоть это и невозможно.
Беседовала Надя Делаланд
