Живой, трогательный, кажется, вздрагивающий от прикосновения и взгляда роман Александры Шалашовой «Выключить мое видео» – блестящий дебют. Мы поговорили с Александрой об особенном естественном языке, которым написана ее книга, о том, как преломились в тексте реалии локдауна, о пользе и вреде школьных уроков в зуме, о прививочниках и антипрививочниках, о том, почему взрослым, если они неправы, важно уметь просить прощения у ребенка, о том, были ли прототипы у персонажей, а также затронули проблемы сексуального насилия в семье, самоубийства у подростков и подумали над объемом понятия «грех».
- Первое, что бросается в глаза, когда начинаешь читать ваш роман, это разговорный язык, благодаря общению в сети перешедший в письменную речь. Вам приходилось сосредотачиваться на стилизации или писать так было естественно?
- Мне кажется, что так писать уже давно стало естественным в принципе, и это даже не что-то новое, случившееся с нами в это десятилетие. Когда я рассказала подруге, что планирую написать роман, где действие почти целиком происходит в различных мессенджерах, она ответила – о, интересно, а помнишь, как мы на семинаре в Литинституте обсуждали повесть, выстроенную как чатик ICQ? Откровенно говоря, я не помнила, да и «аськи» пресловутой у меня тоже не было никогда. Но я поняла, что так уже было, что это никакое не новаторское письмо, что я ничего не преодолела, хоть это и не очень хорошо. Единственная проблема, с которой я столкнулась в плане стилизации, – это необходимость не забывать о речевой характеристике героев даже в рамках чатиков. Как пишет учительница? Использует ли прописные буквы, расставляет ли знаки препинания? Эмодзи? Как общается Алёнка, десятиклассница, приехавшая в Москву из маленького городка на Вологодчине? Что в ее пунктуации и словоупотреблении есть такого, отличающегося?
- Роман написан в пандемию, и он о реалиях локдауна. Как на вас сказались и сказываются различные меры, принимаемые для снижения роста заболеваемости?
- Весну 2020-го и объявленный режим самоизоляции я встретила в Самаре. Все еще помню, как сидела на балконе и смотрела на березы, на которых как-то внезапно и сразу появились листья – кстати, роман тоже с берез начинается. Помню ощущения страха, какой-то всеобщей неопределенности. Помню, как перекрыли набережную, нашу прекрасную набережную. Там ходили только полицейские, и мы все боялись показаться им на глаза. Сейчас-то я понимаю, что они тоже не знали, что будет дальше, но полицейские хотя бы имели право свободно ходить. В ту пору я активно занималась репетиторством (я преподаю русский язык и литературу), ходила по ученикам, у меня только-только стал складываться какой-то рабочий график, но вдруг все закончилось – пришлось все переносить в Zoom, а маленьким совсем детям, например, это тяжело, да и занятия сложнее выстроить, я же не могу посмотреть, пишут ли они в тетради, им труднее сконцентрироваться на предмете беседы. И я действительно в ту пору выходила только в магазин, носила маску, ни с кем не встречалась, не ходила на набережную. Запомнились еще многочисленные странные сеансы видеосвязи с родителями – мы, конечно, не могли говорить ни о чем другом, но очень старались найти тему, пандемии не касающуюся.
- Как вы считаете, достаточно ли у нас информации, чтобы не просто присоединиться к одной из сторон расколовшегося общества, но еще и призывать людей последовать нашему выбору и шеймить тех, кто против?
- Я боюсь радикальных антипрививочников. Иное дело, что вакцина действительно может не всем подходить, и сейчас многие мои знакомые столкнулись с тем, что получить медотвод практически невозможно или очень тяжело. Помню, как мне делали прививку от столбняка – ночью, в аллергологии, а до того еще нужно было идти по пустому темному коридору. И страшно еще то, что того, кто пришел с тобой (если пришел), ты должен оставить где-то возле приемного покоя, а сам пойти за медсестрой этим самым коридором, потом в лифт. И ты не знаешь, где находишься, вернешься ли к тому приемному покою, увидишь ли того, кто с тобой пришел, или вообще останешься в палате, без вещей, без линз, без всего. Тебе ставят вакцину, и ты сидишь полчаса возле кабинета, прислушиваясь к себе – как, стало плохо? нет? дышишь нормально? Но все-таки я рада, что обратилась тогда в ту больницу, сидела и боялась, потому что иначе все было бы гораздо хуже. Вот и сейчас, наверное, проблема в том, что может быть несоизмеримо хуже.
- В чем польза и в чем вред школьных уроков в зуме?
- Польза была/будет тем, кто изначально был готов рационально планировать время, кто может в перспективе перейти на домашнее обучение, на экстернат. Чьи родители готовы помочь ребенку справиться с собой, организовать себя. Для многих же это оказалось совершенно неподъемным, демотивирующим. Не было подходящих учебных платформ, учителя не могли нормально проверять домашние задание, множество технических проблем добавилось к тем, что уже были. Как результат – отставание по программе, но это не самое страшное, страшнее – разорванные, разомкнутые эмоциональные связи. Наверное, «Выключить мое видео» и об этом тоже.
Мой папа много лет работает в школе, из-за перехода на дистанционное обучение ему приходилось фактически работать в две смены. Это жестоко и несправедливо, это ударило по всем.
- Папа Веры один раз шлепнул ее, но так и не извинился. Почему взрослым так трудно просить прощения у детей, и почему ребенку так важно услышать извинения?
- Потому что взрослые часто считают детей неполноценными людьми, не совсем людьми даже. Хотя мне всегда очень нравилось, когда, например, какой-нибудь учитель мог спокойно признать свою неправоту. Думаю, что он в этом случае не только не теряет авторитета, но и становится ближе, лучше.
- К кому вы чувствуете себя ближе – к детям или ко взрослым? И что значит быть взрослым – для вас?
- Пару лет назад я бы сказала, что к детям. Даже работая в школе, я не завела никакой дружбы с коллегами – они были уже сложившиеся, завершенные люди, мне с ними было (в основном, хотя были и исключения) неинтересно. Иное дело – подростки; они живые, увлеченные, их прически и выражения лиц меняются, за ними интересно наблюдать. Больше хочу быть похожей на них, не хочу завершаться.
- Все ваши персонажи какие-то уникально и ненатужно разные. У них были прототипы или вы их придумали?
- Какие-то детали моей биографии я отдала Вере и Софии Александровне, Аленка похожа на одну мою школьную подругу. Илья и Всеволод придуманы полностью – кажется, что это заметно, мне тяжелее писать о мужчинах и мальчиках. Прочитавшие роман чаще всего говорили, что мужская точка зрения не совсем достоверна, хотя я и старалась отрешиться от себя.
В романе больше прошлого, там нет именно современных школьников, хотя и кажется, что есть. Эти школьники – мои одноклассники, а были они давно, это все память.
- Кому из персонажей – Вере, Алене, Илье, Севе или Софии – больше всего перешло от вас по наследству чувств, мыслей, событий?
- Софии – все, что касается работы в школе. Ее желание и невозможность стать там своей, непонимание и неприятие образа жизни и мыслей старших коллег. Именно поэтому она начинает общаться с десятиклассником, доверяя ему больше, чем следовало (такого со мной никогда не случалось, и хорошо). Потому что больше некому. Потому что мир взрослых ее, двадцатисемилетнюю, не принимает. И вот это мне хорошо знакомо.
Вере – все, что касается комплексов по поводу внешности, атмосферы в семье. Аленке… не знаю. Ярость. Милосердие. Она же прощает в конце отчима, мстит ему очень нестрашно, по-детски.
- Надо ли любить своих героев? Обладают ли они своей волей или полностью послушны автору?
- Об этом я впервые задумалась, когда смотрела правки к роману. Вот сейчас дочитаю, подумала я, пойду пить кофе, а все мои мальчики и девочки останутся, никуда не смогут деться. Потому что финал все-таки довольно страшный получился, если так подумать. Появление нового персонажа, мертвого человека, родного мертвого человека – пусть и не по крови, но. Может быть, отныне у Аленки появится незримая помощница, советчица. Может, она тоже вскоре оставит девочку наедине с неподвижным теперь отчимом, как оставили все. И вот тогда я подумала, что люблю ее, что не хочу оставлять.
- Вы затрагиваете в романе проблему сексуального насилия в семьях. Вы сами работаете в школе. Как может взрослый человек заметить, что с ребенком в этом смысле что-то не так, и как он может помочь?
- Я уже не работаю в школе, но помню хорошо. Для меня это все очень болезненно, не знаю, как следует ответить. Детей никто не имеет права трогать. Никто. Но я понимаю и Аленку, которая никому не говорила о происходящем. Они с матерью жили на зарплату отчима. Если с ним что-то произойдет – что они будут делать? И осознание этого не менее страшно. Но я хочу, чтобы дети знали о своем безусловном праве на половую неприкосновенность, что никто не может принуждать к тому, что неприятно или странно.
-Что должны делать дети, оказавшиеся в ситуации возможного или свершившегося сексуального насилия? К кому им обращаться, как себя вести?
- Нужно обратиться к взрослому, которому они доверяют. Не всегда это мама, к сожалению. А вот классный руководитель, любой учитель, тренер, педагог дополнительного образования, друг семьи – непременно выслушают и что-нибудь предпримут, обратятся в полицию, если будет такая необходимость. Нужно знать, что в любом случае в том, что происходит с ребенком, виноват взрослый, что это не «игра», не «наказание», что никто не имеет права на подобные действия. Кажется, что я пересказываю какую-то брошюру на соответствующую тему, но ничего, лучше пересказать лишний раз.
- Илье не интересен Антониони, он скучает, когда смотрит авторское кино. А что вы смотрите? Какие любимые режиссеры, фильмы?
- А я люблю Антониони. Вернее, любила, потому что сейчас стало в принципе меньше эмоций к такого рода киноязыку, хотя «Красную пустыню» и «Ночь», например, часто вспоминаю, а фотография Моники Витти год стояла на моем рабочем столе. Я люблю Алексея Германа-старшего («Хрусталев, машину!» – вот эту кристаллизацию человека, появление героя/низвержение героя, многоголосие, из которого так трудно вычленить отдельный какой-то мотив, да и нужно ли?), Киру Муратову, Андрея Тарковского, Александра Сокурова (недавно была на повторном показе его «Фауста» в «Пионере», это копия с 35-миллиметровой пленки, невероятное впечатление, конечно, а в зале четыре человека; точно заговорщики, сидят). Смотрела все фильмы Ингмара Бергмана, но до сих пор странно-прекрасным и жутким до дрожи кажется его «Девичий источник». Аки Каурисмяки и Рой Андерссон. Михаэль Ханеке и Ларс фон Триер. Из того, к чему я не знаю, как относиться, – Вера Хитилова, но тут, вероятно, просто не хватает соответствующего образования. Из более-менее нового – недавно была впечатлена фильмом «Ида» Павла Павликовского. Вообще же с грустью осознаю, что этот список с институтских времен не слишком изменился – и я очень жду времени, когда смогу полюбить кого-то еще.
- В чате Веры и Ильи всплывает вопрос, что такое грех. Как вы сами на него отвечаете?
- Это состояние мира, неспособного соединиться с Плеромой, божественной полнотой. На самом деле я тоже не знаю ответа, тут я немного похожа на Веру и Илью. Хорошо, тогда пусть будет так: грех – ежедневное и ежечасное ощущение неполноты, осознание того, что все твои мысли и поступки лишь усугубляют ее, что тебе никогда не выбраться.
- Одна из героинь, девочка-подросток, режет себе вены. Причем, похоже, это неожиданность не только для ее близких, но и для нее самой. На ваш взгляд, как близкие взрослые могут оградить своего ребенка от его спонтанных и опасных решений? И могут ли?
- Тут стоит отметить, что все-таки Вера не хотела убить себя – в ее поступке было больше жалости к себе, желания, чтобы он был замечен – и это сразу понимает врач-травматолог. Он злится на нее, а родители – нет. Им неудобно. Они стыдятся крови, боятся общественного порицания, потому что они не могут не понимать, что за этим последует работа с социальным педагогом, психологом, еще с кем-то. Я думаю, что в подобных ситуациях родителям важно отрешиться от того, кто и что может подумать, но заново познакомиться со своим ребенком. Потому что вот он – отдельный человек, ему плохо, он что-то искал, что-то хотел сказать – не зная, как сказать лучше, выбрал самое страшное. А ведь хотел-то всего-навсего сказать. Надо говорить, говорить. Всегда на равных, никогда – нравоучительно или обвиняюще. Хорошо, если такие разговоры будут происходить до того, как случится что-то плохое. Но даже самые лучшие, самые понимающие родители не могут предусмотреть всего. Я резала себе руки, но в этом нет вины родителей.
- Вы описываете влюбленность между молодой учительницей и старшеклассником. Причем изнутри ситуации все это выглядит совершенно невинно, а социум в лице пожилой учительницы, бойфренда молодой учительницы и части школьников реагирует как на преступление и кошмар-что-такое. Как правильно смотреть на подобные происшествия? Есть ли ракурс, который можно считать оптимальным?
- Через призму общечеловеческой этики София неправа. В этой ситуации именно она совершает насилие – хотя бы потому, что является взрослой, сложившейся. Немного оправдывает ее тот факт, что в собственном понимании она так и не выросла, что ее психологический возраст – пятнадцать, шестнадцать лет. Поэтому отчего бы не начать встречаться со старшеклассником? Они ровесники. Но не всем это очевидно.
- Совершенно неожиданный финал романа может быть началом какой-то новой истории. Планируете ли вы продолжение?
- Даже не думала об этом. Продолжение – потому, что там человек выходит из смерти, говорит из своей смерти? Я просто подумала, что это довольно удачный финал, небытовой, заключающий в себе зерно нового. Продолжения никакого не может быть – да и о чем могло бы? О том, как отчим Аленки лежит парализованным? Как Илья поступил в дорогую частную школу, как у него все хорошо? Как София, затравленная, придавленная этим ощущением греха, живет в своем поселке в Башкирии, работает в местной школе? Думаю, что никому не хочется такого продолжения.
- И последний вопрос. Что вы сейчас читаете?
- «Александрийский квартет» Лоренса Даррелла. И где же я раньше была? Параллельно еще, кстати, прочитала «Плейлист волонтера» Мршавко Штапича. «И далеко ли я, и без тоски ли я….», все такое. И все прекрасное.
Беседовала Надя Делаланд
