Чижов Евгений Львович: Самоубийцы и другие шутники

— Тяжело это было? — Что тяжело? — не понял Толя. — Человека убить. — Да я бы не сказал... Разозлиться надо как следует. А он меня тогда так разозлил, что я уже себя не помнил. А когда себя не помнишь, все само собой получается.

А к одиночеству привыкай. Если ты решил двигаться по двум колеям одновременно, как ты мне говорил, то своим ты не будешь ни в той, ни в другой. Так что вряд ли ты сможешь когда-нибудь от него избавиться.

Сеня вполне мог закатить ей сцену или даже настоящую истерику, хлопнуть дверью, на что-нибудь вдруг обидевшись, но очень скоро возвращался, будто ничего не случилось, вновь готовый служить ей за одну только возможность быть рядом, глядеть на нее своими большими карими глазами с запекшимися в них тоской и желанием.

Время превращает человека, не пропустившего ни одного из его соблазнов, в свое зеркало, в свою точную формулу, а формула не меняется и не стареет — в ней нечему стареть.

Сведя общение с немногочисленными постоянными обитателями поселка, в основном, к разговорам о погоде, Зябликов постепенно отдалился от людей на расстояние, с которого человек в целом, или, во всяком случае, местный его подвид — человек поселковый, — виделся ему существом довольно нелепым, особенно на фоне огромных старых деревьев...