Воденников Дмитрий Борисович: Бессмертная стрекоза

Человек что-то хочет оставить после себя, но оставляет слишком многое. Это не от пластиковых пакетов задыхаются Земля и Мировой океан, это от наших слов скоро будет уже нечем дышать (вот, кстати, вам новых — четыреста восемьдесят шесть — в копилочку).

Кружит над нами метель: ни зги не видно. Только снежинки, как буквы, в глаза летят. Кто там чернеет вдалеке? Пень, волк, милиционер? Белый текст мешает разглядеть. Но вот подходишь поближе, через метель, видишь: это твой черный текст. Встретились беловик с черновиком. Хотя в жизни как раз бывает наоборот.

...Описать что-то в тексте — значит избавиться от этого, изжить. Написал про душистое мыло и бесславную гибель его — захожу в ванную комнату: нет больше призрака грязного прошлого. Все сияет белизной. Ни одной кляксы. На блестящей фарфоровой белизне раковины все знаки препинания (детское мыло, стаканчик для зубной щетки, тюбик зубной пасты) расставлены правильно.

Стихи сдвинут с путей грузовые составы, затопят ближайшие от библиотек или того места, где треснул небесный мешок, здания, всё в большом радиусе от точек катастрофы будет завалено листами со стихами или просто отдельными словами на метровую высоту. Жизнь города будет парализована: машины и люди не сразу смогут выбраться из вязкого вещества стиха.

Мы даже не замечаем, как мы много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», — бормочу я про себя; часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «Всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.