Кучерская Майя Александровна: Ты была совсем другой

Косноязычие, провинциальный выверт хочу — чтоб залечь душой в его нелепом нагретом коленце, обнять истерзанной мыслью духовитую спираль, свитую из канцеляристского с нижегородским, купеческого со староверческим.

Больше я никогда не останусь один, потому что каждый — мой собеседник; Сократ, Ариосто, апостол Павел, Шопен, Шостакович, Питер де Хох, оба Брейгеля, Кранах, все они теперь мои близкие, живые и мертвые, всякий, чью книгу я готов открыть, в чью мысль вдуматься, чьей живописной фантазией увлечься, в чью фотографию всмотреться, чье письмо перечитать.

Настоящая, правильная тревога — блаженный толчок в сердце, настойчивый зов в дальний путь. Правильная тревога — не больное — счастливое беспокойство, и, значит, поход. Потому что главная рифма к «тревоге» — дорога.

Смерть близкого человека — это когда от тебя отрезают тебя. Отмахивают широким ножом мясника плечо. Почки. Или там, легкое. Твое личное легкое. Совершенно молча. Ничего не объясняя, только резкий свист в воздухе, всё. И вот уже сквозь боль кромешную ты корчишься: подождите! Как? Как я теперь? Как без легкого мне дышать? Тебе даже не отвечают ничего. Только плечами жмут: так и дышать.

Эти бабушки томимы общим желанием — любви. Жажда любви, прикрывшись тоской по празднику, по безопасному приключению или там познавательной экскурсии, она одна соединила всех нас, кто сошел только что с трапа и возвращается в город. Случайные пассажиры нашего корабля дружно плыли в страну своего далекого, почти забытого детства, где их любили просто за то, что они такие маленькие и дышат.